Песчаные берега

Maybe weʼre victims of fate Remember when weʼd celebrate Weʼd drink and get high until late And now weʼre all alone Placebo — «Protect me» ©

Это не могло быть от современного скептицизма, так как Мёрчисон был тори до мозга костей и так же свято верил в Пятикнижие, как и в палату лордов. Поэтому я решил, что причина здесь — женщина, и спросил, не женат ли он.  — Я недостаточно понимаю женщин, — ответил он.  — Но, дорогой Джеральд, — сказал я, — женщины созданы для того, чтобы их любить, а не понимать. Оскар Уайльд — «Сфинкс без загадки» ©

      На тридцатилетие Леопольдович подарил ему кольцо.       Нет, не обручальное, не настолько все было запущено.       Это был старинный, инкрустированный россыпью мелких алмазов золотой перстень, и, судя по размеру, можно было подумать — женский, но перстень точно был мужским. Саша не решился съязвить по этому поводу, после того, как Леопольдович объяснил:       — Это моего прадеда. Три поколения кряду он пролежал в шкатулках и банковских ячейках. Смешанная кровь наградила моих предков широкой костью, а размер, сам видишь… Не торопись с выводами, тебе не обязательно его носить.       Саша ждал продолжения. Эдуард Леопольдович не относился к числу людей, склонных разбрасываться фамильными драгоценностями, и если уж все вопросы личных взаимоотношений они давно урегулировали, значит, так или иначе, это своеобразное вступление к какой-то финансовой партии.       — Видишь ли, Саша, после моей смерти, при отсутствии прямых наследников, все мое имущество будет поделено между прочими родственниками, которых у меня, к слову сказать, немало.       Леопольдович снова умолк, сосредоточено перекладывая карандаши и ручки из одной ячейки трехэтажного канцелярского сооружения в другую. Они сидели в его кабинете, в центральном офисе компании «Вайнер и Вайнер», окно выходило на проезжую часть, и Саша невольно бросал короткие бездумные взгляды на медленно развешиваемое на фасаде расположенного напротив здания рекламное полотно. Он даже не утруждал себя осознанием отпечатанного на полотне изображения.       — Мне бы этого не хотелось, — продолжил Леопольдович мысль. — Я не знаю этих людей, но собранных данных хватило, чтобы сделать вывод, что дело они продадут. Среди них нет предпринимателей. Среди них нет даже сколько-нибудь сведущих в финансовых вопросах специалистов. Зато есть идеалисты и фанатики.       — Мне казалось, у тебя в семье трепетно относятся к кровным узам, что бы там ни происходило в голове.       — Саша. Я похоронил последнего человека из своей семьи год назад. Думал, ты помнишь.       Саша вдруг подумал, как же Леопольдович сдал за этот год. Год, минувший со смерти его матери. Госпожа Вайнер была хорошей женщиной. Единственное, что ее печалило, это бездетность сына.       — Извини, я не о том подумал. Ты не знал, что ли? Что у тебя еще есть родные?       Леопольдович устало вздохнул, сразу став похожим на печального, старого английского бульдога. Полгода назад ему исполнился шестьдесят один, но смерть матери состарила его сразу лет на десять. Назвать его маменькиным сыночком язык не повернулся бы, но все же он был очень нежно к ней привязан.       — Конечно, я знал. Это сложная семейная драма, уходящая корнями в военное время. Слово «неонацизм» тебе о чем-нибудь говорит?       Саша отчетливо понял, к чему клонит Леопольдович.       — Если ты сейчас скажешь, что собираешься отписать компанию на меня, я скажу, что ты хочешь подвести меня под монастырь. Еврей-наследник миллионной компании, ну-ну.       — Ты не еврей.       — Да. А ты — не немец. А фамилии наши, это так, родительские шутки юмора.       — Об этом я и хотел поговорить. О твоей фамилии. Скажи, Саша, ты не хотел бы ее сменить?       Иногда Леопольдович бывал до отвращения прямолинеен. В последнее время — все чаще и чаще. Куда делись те чудные времена, когда он мог часами ходить вокруг да около, исподволь подготавливая собеседника к ключевому вопросу, да так, что оставалось только понять, что и не вопрос это, а подсказка решения. Саша, оказывается, успел к этому привыкнуть. А все непривычное, оно ведь нарушает равновесие.       — С чего бы? — Саша натянуто улыбнулся.       — Например, чтобы действительно начать с чистого листа. Разве не это было твоей целью?       Очень пристально он посмотрел Леопольдовичу в глаза.       — Гросхадерна, по-твоему, было не достаточно?       И Леопольдович не отвел взгляд.       — Ты опять перекручиваешь.       — Конечно. Я же по-прежнему невротичный истерик с одной сплошной травмой вместо психики, меня хлебом не корми, дай накрутить трагедию.       — То, что ты не повышаешь голос и спокойно сидишь на месте, уже свидетельствует о том, что Гросхадерн* пошел тебе на пользу.       — На пользу мне пошли пачки модуляторов поведения. Видишь? Я не просто делаю вид, что спокоен, я действительно спокоен. Как удав.       — Хорошо. Перенесем этот разговор на более благоприятный момент.       — Нет, зачем же. Я тебе помогу. Выкупив у психиатров заключение о моей вменяемости и дееспособности, ты проникся ответственностью и пережил качественный скачок интереса — от сексуального влечения к отеческой привязанности. Ты не представляешь, сколько всего пишут психиатры, у них там какой-то тотальный комплекс бумагомарательства на фоне общей сексуальной неудовлетворенности. Я мог бы сам теперь написать что-нибудь на эту тему. Но это просто старость, Эд. Я знаю, что ты привязан ко мне. Ты начал не с того конца. Сначала надо было переслать мне бумаги на усыновление, а потом уже преподносить семейные реликвии. Извини за сарказм, я не со зла — привычка. И я оценил жест. Правда.       — Порой ты бываешь совершено невыносим. Если бы я сомневался в твоем психическом состоянии, я бы не завел этот разговор.       — И этот человек когда-то упрекал в бестактности меня.       — Ты все так же бестактен, — Леопольдович покачал головой, вытаскивая из ящика стола прозрачную папку с бумагами. — Но думаю, мои партнеры оценят это, как достойную уважения прямоту.       — Я еще не согласился.       — Сашенька, ты же не откажешь старику в последней радости?       — Старый манипулятор. Только попробуй мне помереть в ближайшие лет двадцать.       То, что в России и Украине считалось эпатажным и экстравагантным, в Германии воспринималось оскорбительной вульгарщиной. Впрочем, первые полгода Саша был не очень-то в состоянии улавливать разницу, и потом был Гросхадерн и, вполне заслуживающий звание святого, Дитхельм Геллер, как бы между прочим внушивший элементарные нормы национального этикета. Без шуток, по степени приверженности правилам хорошего тона с немцами могли поспорить только англичане и японцы. Сноски на нестабильность психического состояния не существовало.       Добропорядочный и терпеливый Дитхельм.       Раньше Саша назвал бы его ханжой и снобом. Был период, когда он называл его «хренов мозгоправ» и много еще как, срываясь на личности и откровенные оскорбления. Сейчас он называл его «господин Геллер» и иногда просто «Дитхельм», и почти забыл, как ненавидел его, всей душой ненавидел этого человека, первым и единственным докопавшегося до самого дна, поднявшего с этого дна всю грязь и боль, так тщательно утрамбованную там за годы существования в герметичном футляре, построенном из осколков сломанной, изуродованной насилием и зависимостью от этого насилия, личности.       Сейчас Саша встречался с ним иногда по вторникам, в первой половине дня. Это не были сеансы психотерапии, во всяком случае — не в привычном значении этого понятия. Это были словно не частые встречи двух добрых знакомых. Такие… не официальные, что ли?       Уже какое-то время Саша ощущал себя выпотрошенной тряпичной куклой. И признавался себе, что это не такое уж плохое ощущение. Ну, как если бы раньше внутри была гнилая труха, а теперь — чисто. Да, и пусто тоже, но зато чисто. Осенью две тысячи четвертого похолодало рано, в конце октября улицы Берлина уже были заметены тонким слоем похожего на стеклянную пыль снега, колкого и не мнущегося под подошвами.       — Господин Вайнер хочет, чтобы я сменил фамилию, — зачем-то сообщил Саша Дитхельму. Буднично, сразу после замечания о новой закусочной на углу Софи и Гамбург-стрит. — Я не ошибся, он все же решил оставить компанию мне. И заодно — имя. По его официальной версии, это чтобы меня не растерзали обиженные родственники. Что-то, связанное с расхождением взглядов на мир. Знаешь, Дитхельм, что странно? За тридцать лет жизни с еврейской фамилией я ни разу не столкнулся с реальным проявлением антисемитизма. То есть, была, конечно, пара неприятных моментов, но все же, больше проблем сосредотачивала вокруг себя моя ориентация. Или, слышал как говорят — у кого что болит? Я нахожу это необычайно забавным.       — Господин Вайнер, безусловно, желает тебе только добра, Алекс. Но ты не обязан делать так, как хочет он.       Как обычно, Геллер с хирургической точностью вычленил метастаз зарождающейся дряни.       — Да, я знаю. Я хочу сказать… Дитхельм, я ведь не пол буду менять! Всего лишь фамилия.       — Это решение. И это должно быть твое решение. Невозможно обрести твердую почву под ногами, все время ожидая подсказки. Или поддаваясь на чужие манипуляции. Я не имею ввиду, что господин Вайнер целенаправленно тобой манипулирует, но то, как он преподнес свое пожелание — это все равно манипуляция.       — А если я действительно хочу этого?       — А ты действительно хочешь?       — Перестань разговаривать со мной, как со своим пациентом.       — Перестань вести себя, как мой пациент. У меня срабатывает профессиональный инстинкт, знаешь ли.       Саша невольно улыбнулся. Дитхельм и шутки — это из разряда радуги на Рождество.       — Господин Вайнер сказал бы, что порой ты бываешь невыносим. И был бы абсолютно прав. Но подумай — Александр Вайнер. По-моему, неплохо звучит, а? Но мне правда это не важно. Это тоже проблема, да?       — Ты хочешь услышать мнение специалиста?       — Нет, Господи, хватит с меня специалистов. Я хочу услышать простой человеческий совет.       — Не сбегай от проблемы. Если тебе кажется, что она есть, ищи ее решение. Не надо быть психологом, чтобы знать — если резко выбросить весь хлам из шкафов, должно пройти какое-то время, прежде чем пустые полки наполнятся чем-то новым. Не спеши забивать полки чем попало, это единственное, что я могу тебе посоветовать.       — Диплом Берлинского Технического можно считать достойным приобретением?       — Ты уже получил диплом? Мои поздравления.       — Спасибо. Сам не ожидал, если честно, что так втянусь в процесс. Так что, будет нужна консультация юриста — обращайся.       — Я бы предложил походатайствовать насчет практики в «Шойн», но, подозреваю, с практикой у тебя проблем и так нет.       — Что верно, то верно.       Какое-то время они молча шли в направлении Мемориального парка, одинаково заложив руки в карманы длиннополых пальто. Саша поймал себя на том, что неосознанно начал идти в ногу с Геллером.       В такие моменты в душе отчетливо шевелился неприятный холодок. Ну, и что существенно изменилось-то за эти четыре года? Так или иначе, пусть подсознательно, но он продолжает искать себе ведущего. И найдет ведь, рано или поздно. И все начнется по новой. И вместо старых, упокоенных с миром призраков, накопятся новые, и не факт, что эти новые будут меньшим злом. И будет все, как в тех снах, что сводили с ума бесконечных три месяца, которые мозг и запоминать-то отказывался, чтобы не было лишнего стимула набраться уже храбрости, да оборвать агонию.       Чертов морской песочек, сколько ноги ни полощи — налипнет вдвое больше прежнего.       Только вот Дитхельму пока об этом знать совсем не обязательно. Саша, конечно, расскажет ему и это, просто не сейчас.