Песчаные берега

      Вероятно, Дитхельм сказал бы, что это шаг назад. Или — путь по кругу. Уверенности не было, но подозрения закрадывались.       Случайный секс, непонятно с кем, непонятно где — ничего не напоминает?       Ну, хоть шкура целая, даже почти не болит ничего, и то радость.       Саша рассматривал узкое, костистое лицо безымянного… — кого? Любовника? Ага, бегом… В общем, лицо того, с кем рядом проснулся. И приходил к выводу, что оно ему не нравится. Тонкие губы, тонкая переносица, тонкий бесцветный шрам на остром подбородке, почти пергаментная кожа. На высокий, чуть выпуклый лоб можно было бы смело клеить: «Осторожно! Давит интеллектом насмерть!»       В трезвом уме и при доброй памяти Саша держался подальше от таких типажей. Слишком спокойные. Слишком рассудочные. Ну, и не в его вкусе, что уж там.       Единственное, что его сейчас извиняло — трезвого ума вчера при себе не было, а памяти с горем пополам хватило, чтобы запомнить, как едва живой от усталости и нервного напряжения, он не рассчитал возможностей организма и умудрился напиться с трех рюмок водки. И то была далеко не русская, бьющая с копыт водяра, а всего-то местный суррогат. И, собственно, в процессе осознания себя в пространстве относительно проезжей части его и сняли.       Вот это самое лицо, по-видимому.       Саша в упор не помнил, почему не объяснил гражданину сразу, мол, «я не такая», но хорошо помнил, что презервативы у гражданина были. Еще у него была машина, приятный, вроде бы, голос — голос, это очень важно — и уверенность в том, куда ехать. И секс с ним, видимо, был неплох, насколько позволяла судить приятная ломота в теле.       То есть, все получили, что хотели, никто не в претензии, можно со спокойной душой уходить по-английски. Саша терпеть не мог все эти неловкие утренние сцены, неуклюжие попытки сохранить лицо, бессмысленные обмены кривыми репликами, когда все, что надо сделать — молча разойтись, каждый в свою сторону.       Саша осторожно сдвинулся к краю кровати. Вместе с простыней, обвившей ноги на манер кокона. Да, побег провалился. Не сказать, чтобы «с треском», но определено с шумовыми эффектами. Потому что из простыни Саша выпутался не успел и совсем не тихо грохнулся на пол, не сдержав досадливого «бля!». Падение вышло не столько болезненным, сколько обидным.       — Ударился?       Саша сфокусировал взгляд на заслонившем потолок лице — окно располагалось с другой стороны кровати, и падающая тень мешала различить, с каким выражением на него смотрят в ответ.       — Нет, что ты. Мне даже понравилось. Думаю сделать падение с кровати своей утренней привычкой, — сострил он, не предпринимая попытки ни встать, ни размотать, наконец, простыню. Плиточная имитация паркета холодила спину и то, что пониже спины.       — Ты можешь однажды разбить себе что-нибудь.       Да уж, чувством юмора тут и не пахло.       — Это была шутка. Ясно?       — Ясно. Странный русский юмор. Ты не собираешься вставать?       Саша решил, что этот тип его раздражает. И даже приятный, с хрипотцой, голос не компенсирует раздражения.       — А что? Я лежу не в ту сторону света и нарушаю тебе фен-шуй?       — Нет. Но пол холодный, отморозишь себе рабочую часть тела. А она оплачена, — он коротко взглянул на часы — о, Боже, он даже часы не снимал! — на левом запястье. — Еще на два часа и сорок четыре минуты.       От такой заявки Саша на мгновение утратил дар речи, а тип, тем временем, встал, демонстрируя утренний стояк, и как-то подозрительно легко закинул семьдесят килограмм живого сашиного веса обратно на кровать, сдернул и откинул в сторону злополучную простыню.       Собственно, когда дошло до распечатывания презерватива, можно было начинать выяснение обстоятельств или, на худой конец, беглое прояснение ситуации, то есть, приступать к тому самому кривому обмену неловкими фразами, но вся эта чертова ситуация было настолько абсурдной, как ролик из кислотного сюрра со стереоэффектом, словно очень-очень натуральный приход, в нереальность которого одновременно веришь и не веришь, и на тонкой перемычке между восторгом и ужасом балансирует шальная мысль — если это приход, ничего страшного ведь, если я досмотрю, чем он закончится, да?       Саша решил досмотреть. О-о, почти три часа осознаваемого бреда, разве можно отказать себе в удовольствии? Это так похоже и не похоже на любимые-ненавистные игры, ведь раньше его партнеры знали, что это игра, а этот не знает, этот и правда думает, что купил проститутку, думает, что можно все.       Саше пришло в голову, что никто не знает, куда его вчера понесло после госпиталя, что сегодня, кажется, воскресенье и только через семьдесят два часа после того, как в десять утра в понедельник он не появится в главном офисе «Вайнер и Вайнер», его объявят в розыск, и еще, что…       Ох, да с проститутками ведь всякое случается, да?       И поэтому почти страшно — до легкой нервной дрожи и неконтролируемого возбуждения. «Почти» — потому что по-настоящему бояться он, вроде, уже давно разучился.       — Повернись и стань на колени.       И Саша послушно перекатился на живот, стал, как было велено.       Рот наполнился вязкой слюной, когда на поясницу надавила ладонь, такая горячая в контрасте с собственной замерзшей кожей, заставляя прогнуться, в то время, как пальцы второй руки забрали в горсть волосы на затылке, потянули наверх, не больно и не грубо, но достаточно уверено, пока не пришлось выгнуться так, что стало трудно дышать, а сердце глухо забилось где-то в горле. Ладонь с поясницы переместилась выше, характер прикосновения изменился — кожи касались лишь кончики пальцев, так странно, словно очерчивая что-то…       — Любишь боль?       И тут Саша сообразил, что на спине и ягодицах у него неплохая коллекция только-только начавших сходить шрамов, парочка есть даже на внутренней стороне бедер. Ну, за такое удовольствие, как сабспейс, надо как-то платить, верно? Раз уж он не мог расслабляться мозгами, приходилось расслаблять плеткой. Случались и накладки, что только ни случается, когда некому остановить. Но, черт возьми, полчаса, пусть даже неземного, кайфа того не стоили, просто не стоили. Так что, от одного этого вопроса внутри натурально похолодело, а возбуждение начало стремительно сходить на нет.       Саша чуть повернул голову, больше чтобы проверить, дадут ли ему возможность это сделать, поймал внимательный взгляд кажущихся черными глаз.       — Да как-то не особо. А что?       — Ничего. Все думал, где я мог тебя раньше видеть. Сейчас вспомнил, — на узких губах прорезалась тонкая, понимающая улыбка.       Смысл сказанного, а этой улыбки — в особенности, дошел не сразу. И полноценно запаниковать Саша попросту не успел. Здорово мешали возобновившие свое движение по спине пальцы, мешало влажное, теплое дыхание, обволакивающее шею с той стороны, где ее чуть царапала отросшая за сутки на чужом подбородке щетина, больше всего мешал, конечно, голос, так по-особенному приказавший:       — Раздвинь ноги. Шире.       Может, дело в том, что он говорил это по-немецки, черт уже разберет, но никогда прежде Сашу не вело так от слов, просто от слов, казалось бы, но в сочетании именно с таким голосом, именно с такой интонацией, это дало по мозгам не слабее стакана самогона залпом на голодный желудок — обжигающая волна вышибающего дух жара по каждой жилке, рваный выдох и звенящая легкость в теле.       — Вот так, умница. Давай, опускайся сам. Красивый, горячий мальчик. Не спеши.       И мысли — густые, лихорадочно жаркие и слишком неповоротливые, как комок вымоченных в горячей смоле, перепутанных ниток. Какое-то бессвязное «ну же» и «давай уже», и еще «о, Господи!» и «ну, пожалуйста, быстрее».       Невесомость.       И можно — все. Абсолютно все. Даже то, что на самом деле совсем не стоит, сейчас — можно.       Саше казалось, что это не его колени скользят по простыне врозь, насколько позволяют сухожилия, а чувствительность при этом такая, что даже трение шелка почти причиняет боль, что можно спятить от одного только ощущения движения, остро-распирающего, отчетливо-амплитудного — вверх и вниз, внутрь и наружу. Хотелось опуститься, наконец, на простыню, хотелось потереться об нее пылающим лицом, хотелось подставиться еще бесстыднее, хотя, куда же «еще», когда и так «уже», и наслаждение в скрученном напряжением от не самой удобной позы теле нарастало, словно снежный ком, переполняло и мутило зрение, глушило, покалывало крохотными острыми иголочками на кончиках пальцев и у корней волос, и душило-душило-душило — не вдохнуть, пока не раскрутилось вдоль каждого нерва огненной спиралью и все, что осталось — кричать, не осознавая собственного крика.       Потом Саша лежал, подтянув под живот подушку, ждал, пока тело перестанет бить дрожь, пока выровняется дыхание и сердечный ритм, пока стихнет в ушах шум, заглушающий все остальные звуки. Смотрел на вышедшего из душа мужчину, с которым у него, похоже, только что был самый потрясающий на его памяти секс, и думал о том, что не чувствует по этому поводу ровным счетом никаких эмоций.       Это как, хорошо? Или — не очень?       — Эй, я понимаю, прозвучит несколько запоздало и странно, но вчера у меня был трудный день… Черт, это звучит еще и банально. Забудь. Я — не проститутка, ясно? Что бы я там вчера ни нес.       — Я знаю.       Сукин сын даже не обернулся, застегивая свою ничуть не примявшуюся за ночь на спинке стула рубашку.       — Ты знаешь, — тупо повторил Саша. — Отлично. Тогда что это вообще было только что?       — Секс?       — Я надеюсь, это была попытка пошутить. На всякий случай спрошу по-другому. Ты сказал, что моя задница оплачена, цитирую, «еще на два часа и сорок четыре минуты». И что это означает?       — Именно то, что я сказал.       Думать дальше над этой информацией не возникало никакого желания. Ну, и «несколько запоздало» уже тут что-то думать, ага?       — Штефан.       — Что?       — Это мое имя. Думаю, вчера ты его не запомнил.       — Точно, — Саша, не удержавшись, фыркнул. — Приятно познакомиться. Александр.       — Я помню.       — Ну, конечно.       Даже Геллер, если прижать его прямым вопросом, подтверждал, что, да — секс является важным и неотъемлемым условием физического и психического здоровья, хотя, чтобы обрести это знание, докторская степень не нужна, каждый на собственной шкуре однажды убеждается, что недоеб — страшная штука.       Так вот — Штефан стал частью этого самого здоровья.       Штефан был стабильным, как курс швейцарского франка. Это подкупало. Но не настолько, чтобы инвестиции в эти, кхм, «отношения», превышали затраты на презервативы и номер в отеле на сутки.       Штефан не был красив, как на Сашин взыскательный художественный вкус, но и некрасив не был. Он не обладал таким уж идеальным телосложением, хотя сказать, что оно не гармонично, означало бы сильно покривить душой. У Штефана был больной желудок, что исключало не только излишки жировых тканей, но и вообще веса. Он вовсе не был безобразно худым, скорее уж сухопарым, как тренированная породистая гончая. Хотя, правильнее, наверное, было сравнивать с немецкой овчаркой — дисциплинированной, умной и выносливой. Насколько вообще правильным может быть сравнение человека с собакой.       С их первой встречи прошло чуть больше года, а Саша так и не определился — считать внешность Штефана привлекательной, или нет.       Штефан хорошо трахался. То есть, очень хорошо. Ему не надо было постоянно объяснять, когда, как и где, уже через пару месяцев, то есть, четыре встречи, он сам все прекрасно знал. Это иногда пугало. Но не столько, чтобы озаботиться поиском менее наблюдательного партнера. Да и разве же от добра добра ищут?       Ах, да — Штефан и правда был партнером. Деловым, между прочим. Пока — партнером Леопольдовича. В перспективе… Ну, там видно будет.