Прелюдии

— Прогнись. Щекой Уилл вжимается в матрас, а Ганнибал мягко, но уверенно надавливает на уровне последнего шейного позвонка. Левой рукой он придерживает Уилла за талию, правой медленно ведёт вдоль линии позвоночника, выгибая, выставляя послушное тело согласно собственному вкусу. Уилл понимает и принимает его замысел, но от этого не перестаёт ощущать себя шлюхой — продажной, демонстративной. Как только женщины соглашаются на такое, когда узнают, что от них будет требоваться во взрослой жизни? И словно в продолжение его мыслей Ганнибал берёт его руки и заводит назад, заставляя сжать ягодицы: — Покажи мне себя. Это — последняя капля, грань, за которой Уилл больше не намерен себя ломать. Он собирается прямо сейчас встать и уйти, но вместо этого лишь резко отдёргивает руки, пряча их перед собой и закрывая лицо. Тем не менее он всё так же стоит в коленно-локтевой, то ли не желая портить совершенство, которое придал его позе Ганнибал, то ли не решаясь взглянуть последнему в глаза. — Я… я никогда не занимался подобным видом секса… Хотя, зачем я говорю, ты и так прекрасно знаешь… — Поверь, я прежде тоже никогда не занимался сексом с мужчинами, — невозмутимо возражает Ганнибал. Он не делает попыток телесно сблизиться с Уиллом, но инстинктивно поглаживает его спину. Дело не в этом. Уилл понимает — Ганнибал просто хочет заставить его устыдиться и покраснеть. — Ты же всего лишь пытаешься заставить меня сгореть от стыда. Знаешь, что мне в три раза проще вынести боль от того, что ты войдёшь в меня, чем пережить неловкость, пока ты будешь меня рассматривать. Правой рукой Ганнибал резко погружается в спутанные тёмные волосы Уилла и с силой тянет назад, придерживая второй рукой под грудь. В результате они оба стоят на коленях, и Уилл вжимается в него спиной. Точнее, у Уилла не остаётся выбора, потому что хватка не ослабляется, и он вынужденно прогибается назад. Где-то на уровне копчика он чувствует касание твёрдого от возбуждения члена, и даже не знает, стоит ли в его ситуации бояться или всё-таки радоваться размерам. С одной стороны, сейчас Уилл опасается того, что спровоцировал, договорился, и если следующую неделю Ганнибал будет насмехаться над его мучениями, сочувственно протягивая тюбик с какой-нибудь целебной мазью, то виноват будет исключительно сам Уилл — он давно нарывался. С другой стороны, эта боль — явление временное, Ганнибал же останется с ним навсегда, а большинство женщин почему-то — опять-таки, почему? — считают внушительные размеры неоспоримым преимуществом. — Уилл, помнится, ты сам просил меня следовать своим инстинктам, — шепчет ему на ухо Ганнибал. Он проговаривает это грубо, словно выплевывает слова, будто Уилл его обидел, задел своим недоверием. — Ты просил меня делать лишь то, чего я желаю на самом деле, а не то, что якобы нужно. Тогда зачем сейчас ты думаешь о том, что «нужно» — о том, войду ли я в тебя, будет ли больно, и массе прочих посторонних вещей. В настоящий момент здесь только мы вдвоём: ты и я, нет необходимости играть на публику и делать исключительно правильные вещи, тем более в деле, которое призвано удовлетворить нас обоих. И, кажется, Уилл начинает его понимать. Ганнибал просто делает то, о чём просил Уилл неделей прежде, — следует своим инстинктам. А каковы инстинкты Ганнибала, Уилл уже имел возможность убедиться ранее. Поэтому его будущее всё так же туманно, но с каждым словом это начинает волновать всё меньше и меньше. — Я собираюсь воспользоваться тобой для своего удовольствия. — Тёмная, мазохистская сторона Уилла зацикливается на этой фразе, как на обещании вершины блаженства, дрожь пробегает по телу. — Потому что ты сам предложил мне это. И единственное, чего я хочу от тебя — чтобы ты выключил непрерывный поток ненужных мыслей и поддался ощущениям. Удовольствию, ненависти, унижению, боли — всему, что я могу тебе предложить. «Значит, будет больно. Ну что ж». Уилл уже принял решение не показывать слабости. Он не знает, испытывал ли когда-либо страх в общеизвестном смысле этого слова, разве что страх перед самим собой. Перед реакциями своего тела и разума, которых не мог ожидать, и на которые не мог рассчитывать. — Я хочу, чтобы ты оставил только ощущения. Сейчас этот вечно презираемый менторский тон заставляет его отдаться дикой, неизведанной покорности. Как можно что-то любить и ненавидеть одновременно? Или стрелка на шкале любовь-ненависть колеблется как подрагивающий от возбуждения член? То, что приятно во время оргазма, потом будет вызывать скользкое отвращение. Послевкусие. «Никаких послевкусий, Уилл. Только голые ощущения». — Ты понял меня? Уилл кивает, сам удивляясь своему согласию. Он никогда ничего не боялся, кроме собственных эмоций. Никогда и ничего прежде, лишь того, что однажды утратит контроль над собой. Своей настоящей, тёмной стороной. Ганнибал мягко опускает его назад на простыни, и Уилл покорно подставляется, выгибаясь. Послушно заводит руки за спину и самостоятельно разводит ягодицы в стороны. Сейчас ему не менее стыдно, чем десять минут назад, но он пытается отделить этот стыд от собственной личности, желая наблюдать за ним со стороны, и тогда положение его тела уже кажется вполне удобным и привычным. Плевок. Ганнибал проводит членом по его промежности, размазывая слюну. Размазывая липкое удовольствие между ними. А следующим Уилл чувствует язык — самое неожиданное, что могло случиться. Ощущение сравнимо с тем, будто бы тебя хотели расстрелять, а потом внезапно короновали. Это просто охуительно приятно — движения вокруг, сменяющиеся проникновениями внутрь. Не то чтобы Уилл никогда не слышал слова «римминг» или ни разу не делал подобного, но вот испытывать то же самое на себе оказывается блаженством абсолютно другого порядка. Запретным, волшебным, сладчайшим… Уилла уже не нужно принуждать, он раскрывается всё шире, подаваясь навстречу ласкам. Инстинктивно он перекладывает руку с собственного тела на голову Ганнибала, но тот мягко возвращает её назад. Исключительно Ганнибал может контролировать процесс, Уиллу остается лишь быть насильно ласкаемым. Быть изнасилованным языком. Когда Ганнибал касается его члена, проводит влажной рукой от головки до основания, поглаживает яйца, Уилл издает сладкий блаженный стон. Ему так хочется двигаться, так нужно двигаться, но никак не выбрать направление — назад ли к нежному мягкому языку или вперед в крепкую влажную ладонь. Одним быстрым движением Ганнибал переворачивает их обоих на бок, укладывая Уилла спиной к себе. Они лежат, повторяя контуры друг друга, и Ганнибал поглаживает его, водит рукой по талии, бедру — не пóшло, а с той же любящей заботливостью, с которой прежде удовлетворял Уилла языком. Нежно пробегает пальцами по коже. Почти целомудренно. Уилл прекрасно понимает, что будет дальше, поэтому пытается расслабиться, сосредоточившись на неторопливых поглаживаниях. Он понимает, что Ганнибал не будет спешить или давить, и всё-таки сжимается, когда тот отстраняется. Классика жанра — смазка и презервативы, хорошо хоть если смазка. Но Ганнибал возвращается… с планшетом. — Какое порно ты обычно смотришь? — спрашивает он абсолютно непринуждённым тоном. Светская беседа, и только. Уиллу хочется ответить «разное», или, к примеру, «не смотрю вообще», это даже не попытка улизнуть от вопроса — он и вправду никогда не акцентировал внимание на чём-то определённом. Когда Ганнибал протягивает ему планшет, открытый на вкладке редтюб, Уилл по привычке заглядывает в топ и пролистывает предпросмотры первых роликов. Его выбор останавливается на стандартном сюжете — парень, девушка, минет, пара традиционных позиций. — Я хочу, чтобы ты ласкал себя, — приказывает Ганнибал, и Уилл следует его указанию. В это же время Ганнибал слегка раздвигает ягодицы и проникает в Уилла пальцем. Не неприятно и даже не настолько уж незнакомо — у Уилла была пассия, которая ласкала его так во время минета. — Хочу находиться в тебе, когда ты кончишь, — поясняет он свои действия. Уилл полностью концентрируется на видео и собственных ощущениях. Это кажется совершенно неуместным — представлять кого-то другого в их первый с Ганнибалом почти-секс, и неоднократно виденное зрелище с совокуплением пары человеческих созданий тоже не способно завести его в достаточной мере. Тогда Уилл складывает в голове две картинки, и вот — нужный коктейль изобретён. Он входит в рот Ганнибала, сидящего перед ним на полу, он нагибает его над барной стойкой и имеет, входя на полную длину, он растягивает его на столе, с силой разводя его ноги в разные стороны. И кончает. Ганнибал выскальзывает из него и продолжает поглаживать бедро. Он всё так же полузаботливо-полудружески сжимает Уилла в объятьях. — Ты посмотришь что-нибудь? — Чистой рукой Уилл вежливо протягивает ему планшет. Ганнибал откладывает его в сторону. — Я посмотрю на тебя. Перевернись на живот. Сложи руки за спиной и обхвати локти. — Тебя… заводит сама покорность… Куда больше, чем любая физическая близость. — Уилл знает, что не ошибается в мотивах. — Ты проделывал такое с Беделией? — Да. Уилл не отвечает и ложится на живот, обхватывая руки, как ему велено, Ганнибал становится на колени по обе стороны от его тела, на уровне поясницы — одной рукой он ласкает свой член, другой водит по волосам Уилла. — Что ты представлял? Кого? — спрашивает Ганнибал. — Тебя. Уилл тоже не лжёт. По крайней мере, он считает, что Ганнибал не солгал ему, отвечая на предыдущий вопрос — у него не было на это причин. А причины, побудившие его задать такой вопрос, Уилл и сам себе не может объяснить — ревность ли это, любопытство или жажда самоуничижения. Желание ощутить, что акт между ними — не нечто особенное, а то, чем они оба занимаются давно, просто ещё ни разу не делали это в компании друг друга. — Тебя, насаженного ртом на мой член. Тебя, распластанного передо мной на столе. Кажется, Ганнибал не слышит его вовсе, поддавшись собственным ощущениям и уйдя в свои мысли, о которых Уилл, пожалуй, не будет расспрашивать. Он выплёскивается на спину Уилла горячими каплями. Последнее, что заставляет Уилла удивиться, — они сразу же заваливаются спать, липкие от собственного пота и спермы, лишь слегка протерев всё салфетками. Ганнибал прижимается к его запачканной спине и обнимает за талию. Он отстраняется только чтобы поставить будильник на планшете.

***

Звонок будильника застает врасплох. Они поспали несколько часов — слишком много для того, чтобы просто перебить сонливость, и чересчур мало, чтобы выспаться. Дневной сон всегда странный — будто бы один день бьётся на два неравных осколка. Сегодня у них гости, поэтому нет времени на посткоитальные ласки или лишние разговоры. Уилл отправляется в душ, пока Ганнибал перестилает простыни. Продуктами они закупились ещё вчера, так же как определились с меню, поэтому сразу после душа Уилл направляется на кухню мыть кольраби и свежие шампиньоны. Ганнибал уже доверяет ему самые простые вещи, но смешивает все ингредиенты исключительно сам. Доводит творение до совершенства. Ничто в их поведении не указывает на то, что происходило несколькими часами ранее — как у семейной пары, прожившей много лет вместе и уже не воспринимающей соитие как событие из ряда вон выходящее. Уилл рад, что они вынуждены уделить вечер готовке вместо забытых и лишних сейчас сеансов психоанализа. Аньес и Поль принарядились, несмотря на то что идти им недалеко. Видимо, оба посчитали бы неуважением явиться на званый ужин в домашней одежде. Однако Ганнибал и Уилл всё равно смотрятся непозволительно роскошно, лощёно на их фоне, и, судя по загадочному выражению лица Аньес, это не ускользает от её наблюдательного взгляда. Она всегда видит больше, чем следует, поэтому Уилл аккуратен с ней почти так же, как и с Ганнибалом. Поль с блаженством потягивает вино, достоинства которого так нахваливал хозяин дома. Уилл лишь приблизительно понимает, что их беседа касается виноделия — любимой темы всех французов. Виноградники Шампаня, долины Роны. Аньес в обсуждении не участвует, лишь рассматривает причудливо вырезанную розочку из болгарского перца, а Уилл просто не может ничего добавить к разговору. Это следствие не только полного его равнодушия к заданной теме, но и недостаточного уровня разговорного французского. Он знает, как спросить дорогу или приобрести кофе, но строить сложные предложения — решительно не для него. С Ганнибалом и Аньес он общается на английском с редкими вставками наиболее распространённых французских фраз, а с Полем Уилл никогда не пытался завязать хоть немного более близкое знакомство, и он знает, что это желание взаимно. — Божественно вкусно, — комментирует Поль, накалывая на вилку ломтики шампиньонов. — Вы кулинар по образованию, Фредерик? — Нет, исключительно по призванию, — смущённо улыбается Ганнибал. Уилл рад, что тот нашёл компанию себе по духу — в бегах Ганнибал очень тосковал по возможности покрасоваться перед кем-то, распушить хвост. Наконец они смогли вернуться в культурную столицу, и пусть Уилл втайне считает её столицей беспардонных мотоциклисток, он не может не улыбаться. Принимая похвалы своим талантам, Ганнибал сияет как натёртое столовое серебро. Взгляд Аньес прикован к Уиллу, но это не симпатия, только любопытство. Она питается тайнами. Аньес перехватывает влюблённый взгляд Уилла, адресованный Ганнибалу, и прячет его в стеклянную баночку. Когда она останется дома одна, она будет доставать эту баночку со взглядом наивного возлюбленного, и любоваться им, будто редким видом бабочки, такой, что никогда не залетит в её собственный сад. Интересно, у Аньес есть любовник, она была влюблена хотя бы однажды? Интерес Уилла к ней тоже исключительно исследовательский. — Каков же ваш род занятий? — любопытствует Аньес. Это вопрос-уловка, как часто любит делать Ганнибал. Ведь Уилл в первое знакомство представился механиком. — Если объяснять наиболее упрощённо, чем мы занимались с Джеком в Америке, это можно назвать чем-то похожим на информационно-консалтинговые услуги. Уилл едва заметно вскидывает бровь в удивлении, что тоже не ускользает от пристального взгляда Аньес. — Тогда ваша профессия чем-то сродни моей, — констатирует Поль, давя зеленый горошек на тарелке. — Помимо адвокатуры, я также консультирую в передаче «Закон и право» на одном из телеканалов. Уилл отодвигает тарелку и сосредоточенно складывает руки перед собой, большие и указательные пальцы вместе. — Скорее наши занятия прямо противоположны. Он старается произносить слова дружелюбно, и в то же время не может скрыть всезнающий тон, сквозящий в его утверждениях. Уилл именно утверждает, констатирует факты, раскладывая их по полочкам, а не просто поддерживает беседу. — Суть работы адвоката в том, чтобы создать идеальную легенду. Выдумать ту версию правды, в которую поверят присяжные, чтобы вынести оправдательный приговор. — Вы правы, в этом и проявляется настоящий талант, — соглашается Поль. — Как-то раз благодаря мне освободили одного престарелого профессора, которого обвиняли в нападении на женщину с ножом, да ещё и при свидетелях. Уилл неприязненно морщится, и его глаза вспыхивают от удивления — Ганнибал очень сосредоточенно наблюдает за дискуссией, хоть и не подаёт виду. Но Уилл способен прочесть любую эмоцию на лицах присутствующих, сейчас его эмпатия работает потрясающе чётко, ведь ему удаётся пропускать сквозь себя троих собеседников одновременно. — И на каком же основании его освободили? — вежливо интересуется Уилл. Поль пережёвывает кусок мяса, запивает вином и только потом беспечно отвечает: — Отсутствие состава преступления. Он не угрожал, не нападал, просто держал нож в руке, что по закону абсолютно не запрещено. Поль аккуратно вытирает влажные губы салфеткой. — Да, соглашусь, это было трудно, но я старался, и получил за это не только неплохое вознаграждение, но и признание коллег. — А если этот интеллигентный профессор завтра нападёт с ножом на другую женщину? «На вашу жену», — хочет сказать Уилл, но вовремя прикусывает язык. Он и так наговорил сегодня сверх меры. Может, это его личный больной фетиш, оставшийся с прошлой работы — представлять всех понравившихся ему женщин жертвами насилия? — А если этот старикашка вышел, когда стемнело, просто чтобы проколоть шины вредному соседу, а тут, откуда не возьмись, из-за угла вынырнула эта женщина и восприняла нож как угрозу? Мы работаем с результатом, абсолютной истины не существует. Поль невинно пожимает плечами, а Уилл не может заставить себя проглотить и кусочка, пока не окончит разговор. — Вы говорите, истины не существует. Именно в этом, месьё Поль, и заключается главное различие в нашей деятельности. — Он старается говорить непринуждённо, но ему тяжело оценивать свою «непринуждённость» со стороны. — Наша работа заключается в том, чтобы сопоставить различные персональные истины и привести их к одному фактору — тому, который вы так любезно назвали «абсолютной истиной». Любой поступок, действие, даже скрытая мотивация — это ключ к голым фактам, которые не опровергнуть. Вы стремитесь к оправданию для подсудимого, освещая одни факты и утаивая, сглаживая другие. Для нашего заказчика главное — найти неопровержимые факты, не важно, понравятся они кому-то или нет. Ошибки быть не может, в этом вся прелесть и одновременно вся сложность работы с информацией. — Должно быть, такая работа очень нервная? — вмешивается Аньес в разговор. Вопрос простой, но намеренный. Она специально бьёт в самую болезненную точку, заметив, как трясутся у Уилла руки во время разговора, и как он пытается сдержать эту дрожь. Её отношение колет неприятным воспоминанием о временах, когда что Беверли, что Алана начинали разговор с Уиллом с констатации его нестабильности. Аньес не защищает мужа, Поль значит для неё не больше, чем картина на стене, она — исследователь, желающий распахнуть закрытую раковину. Уилл встречается взглядом с Ганнибалом, и понимает, что тот — в команде Аньес. — Безусловно, поэтому я и проработал несколько лет механиком, чтобы не погружаться во всё это. Во взгляде Уилла: «Ну, теперь видишь, что я не лгал с самого начала?» — После нашего последнего проекта, который отнял массу сил и здоровья, мы и приняли решение посетить Париж, — приходит ему на выручку Ганнибал. Уиллу нравится самоуничижаться. Уилл отбрасывает костыли. — Да, после нашего последнего проекта, по завершении которого от меня ушла жена, не вытерпев того, что я сутки напролёт провожу на работе. В глазах Аньес — страх, в глазах Аньес — немое: «Прости, я не знала». Она хотела, шутя, ударить его подушкой, а не порезать до крови. Уилл продолжает: — Так что теперь просто прекрасно бездельничать сутки напролёт и никому не принадлежать. А Париж — идеальное место для этого. — Совершенно идеальное, — как ни в чём ни бывало соглашается Поль. По-видимому, он давно привык к нападкам на свою профессию, и уже не воспринимает их всерьёз. Пожалуй, он рассказал историю с неудавшимся маньяком как раз для того, чтобы поставить себя по ту сторону от обычных людей. Знал бы Поль, кого он пытается шокировать своей непредвзятостью. Какая ирония. — А вы женаты, Фредерик? — продолжает Поль для поддержания беседы. А недавно казалось, что хуже этот вечер быть уже не может. Ганнибал покачивает головой из стороны в сторону. — В прошлый свой визит в Париж мы приезжали в этот славный город с моей супругой. На сегодняшний же день я также абсолютно свободен и наслаждаюсь этим. — Надолго собираетесь задержаться в Париже? — спрашивает Аньес. Уилл вздыхает: хотя бы запоздало, но у неё включается чувство такта. — Месяц, возможно два, — отвечает Уилл, глядя ей прямо в глаза. — Пока не надоест, или до тех пор, пока нас не вызовут на следующее задание. Это замечание было продуманным: если они уедут без предупреждения, никто не станет их искать. Когда гости уходят, а они с Ганнибалом моют посуду, Уилл ожидает чего угодно — от прямых упрёков до тонких намёков на тот факт, что он не способен провести нормально даже один-единственный ужин, не испортив настроение всем присутствующим. Каждому из присутствующих. Видимо, характер у него и вправду прескверный. — Как ты думаешь, они изменяют друг другу? — внезапно спрашивает Уилл, протирая посуду. Не то, чтобы ему было особо интересно, просто это единственный подходящий вопрос, способный заполнить неловкое молчание и сменить тему. К его удивлению, Ганнибал не только отвечает практически сразу, без всяких «А ты как думаешь?», но ещё и имеет чётко сформулированное мнение по заданной теме. — Поль показательно фриволен, Аньес фривольна по-настоящему, — констатирует он, будто бы рассказывает Уиллу в зоопарке про давно изученный вид млекопитающих. — Он постоянно вещает о своей свободе и свободном отношении к человеческой сексуальности, но вряд ли за последние десять лет добровольно залез хотя бы под одну юбку. Она же рассказывает о своей любви и верности, и в то же время берёт от жизни всё. Даже если Поль и догадывается о какой-либо её интрижке, то ругается сам на себя из-за своей излишней подозрительности. Уилл ничего не отвечает — аргументы Ганнибала кажутся ему исчерпывающими.

***

— Он немного странный, этот твой новый дружок, — сообщает Поль, вешая любимый, хоть и слегка поношенный пиджак на плечики в шкафу. Аньес подаёт знак, что услышала его, переобуваясь в домашние тапочки. — Не думай, что я ревную тебя или что-либо подобное, — продолжает он. — Вот Фредерик по-настоящему гостеприимный и открытый. Сразу видно — такому человеку нечего скрывать. — Совсем недавно ты довольно нелестно отзывался о подобных людях, — мягко улыбается Аньес. — Как просто было изменить твое мнение: стоило просто накормить тебя замечательным ужином. Я не удивляюсь, если именно так наше правительство и принимает законопроекты. Поль уже завязывает пояс на халате и собирается идти в душ, но останавливается на полпути от странных слов Аньес. — Каких «таких» людях? — спрашивает он, недоумевая. — Они же пара, ты что, не видишь? — ошарашивает его Аньес. — Да ещё говоришь, что не собираешься меня ревновать. Он берёт её лицо в свои руки: — Это всего лишь твои женские фантазии, девочка. Женщины всегда любят выдумывать тайны, они просто помешаны на них, как журналисты на хороших историях. Аньес всё ещё посмеивается над ним — одними глазами. Вот выдумщица — никакой логики! — Актера застали папарацци в сопровождении длинноногой блондинки — и сразу же видят в ней его любовницу, а она, быть может, просто маникюрщица его жены. На этом построена вся жёлтая пресса, дорогая. — Поль незадачливо теребит зубную щетку, почему-то оказавшуюся в кармане его халата. — По-твоему, два холостяка не могут вместе снимать квартиру? Тем более, если они много лет проработали в одной команде? — … а ещё готовить друг другу ужины по очереди, подбирать цвет галстука под цвет нагрудного платка, просыпаться на рассвете, чтобы рисовать Собор Парижской Богоматери в первых лучах солнца… — Аньес с сомнением покачивает головой в такт своим размышлениям. — По отдельности эти факты ничего не значат, но окружающий мир — это совокупность факторов, дорогой. Поль в недоумении разводит руками, по-прежнему не выпуская зубную щетку: — Они же оба были женаты! — Ключевое слово здесь — «были». — Аньес непреклонна, она упирается спиной в стену прихожей и раскладывает Полю факты по полочкам, как маленькому ребёнку. — Итак, существуют двое коллег, которые некоторое время назад работали вместе над довольно престижным проектом, но по какой-то причине один из них не просто переходит в другой отдел, а вообще бросает это занятие, в котором, судя по всему, неплохо разбирается, и отправляется чинить моторы. Через какое-то время то ли самому стало ясно, то жена нашептала что-то подобное: «мол, мы так бедно живём при твоём-то образовании и способностях». Но сразу же после возвращения на ниву финансового контроля муж пропадает на работе днями и ночами, и ночами, возможно, не только на работе, а по завершении проекта и вовсе бросает жену, укатив с коллегой в Париж, где тот провёл свой прошлый медовый месяц. Поль смеется: — То есть когда я на выходные уезжаю с Бернаром на дачу, про нас ты тоже строишь подобные фантазии? — Ну, если бы Бернар отправился на Мартинику не с Лорой, а с тобой, я бы задумалась, — она улыбается. — Соображай сам, Поль, какой бы обеспеченной страной не были Штаты, вряд ли рядовой американский механик может позволить себе два месяца безбедно жить в Париже, одеваться с иголочки и каждый день приобретать деликатесы. Вряд ли он накопил, откладывая с починки моторов, тем более, когда ему приходилось содержать жену, а, возможно, ещё и детей. — Может, он получил крупную взятку при исполнении? Если бы по мою душу пришёл аудитор с таким же лицом, с каким сегодня вечером Джек читал лекцию про правду и ответственность, то я бы не раздумывая отдал бы ему половину годового дохода! Теперь они оба рассмеялись — уже искренне, по-семейному. Аньес игриво хлопает Поля по плечу: — Ну ты тоже, конечно, молодец — не все же крутятся в криминальной среде. Начал рассказы: женщина, нож, преследовал… Сразу прямо аппетит разыгрался! Поль по-доброму обнимает её и наконец идет чистить зубы. Он не ревнует Аньес не потому, что считает, что у их новых соседей роман друг с другом, и вовсе не оттого, что везде хвастается свободой взглядов. Поль видит то, чего пока не осознает сама Аньес — Джек очень похож на её покойного отца, профессора Бернского университета прикладных наук. Её отец был таким же молчаливым, социально неумелым и ужасно влюблённым в своё дело — математику. Настолько влюблённым, что после смерти завещал всё состояние научному математическому обществу, оставив Аньес — про себя Поль думал «нас» — ни с чем. В этом июне исполнилось пять лет с момента его смерти, но Аньес всё ещё скорбит по нему, хоть и никогда не говорит об этом с Полем. Видимо, для неё это слишком личное. Поль может ревновать её к отцу, но не к Джеку. У самого никогда не ладились отношения с собственным отцом, и юношей он практически не бывал дома. Может, это не только ревность, но и зависть? Он знает, что работу в IT-сфере Аньес выбрала лишь потому, что её отцу нравились точные науки. По той же причине его жена предпочитает горы любимой стихии Поля — морю. Поль подумывал уже найти любовницу и отправиться с ней на виллу Бернара на Мартинике. Без любовницы, в компании Бернара и Лоры, он будет чувствовать себя третьим лишним, но поскольку его фантазии слишком ленивы, чтобы их воплощать, у Поля до сих пор так и нет любовницы. Иногда он желает дикой страсти, но не уверен, принесёт ли она ему что-либо, кроме вновь открывшейся язвы желудка. Он слишком стар для этого. Именно поэтому Поль и привязан к дочери или к молодому коллеге — в компании Брижит и Бернара он чувствует себя на пятнадцать лет моложе. Рядом с Аньес Поль осознаёт, что жизнь — скорый поезд, и он смотрит на последние удаляющиеся вагоны. Она знает его наизусть, и это скучно. Полю нравится разыгрывать роль наставника, и с глуповатым Бернаром он чувствует свою важность, свой опыт. Фредерик не глуп, но Поль думает, что не отказался бы ему покровительствовать, несмотря на то, что они приблизительно одного возраста. Поль мог бы показать ему злачные клубы или не так давно открывшиеся галереи современного искусства — со своей любовью к утонченному, Фредерик должен быть падок на подобное. Поль засыпает, планируя экскурсию по вечернему Парижу.