Прелюдии

Лора садится в подъехавшую машину и одёргивает подол платья. — Ты сегодня одета слишком вычурно, — констатирует Бернар, окидывая взглядом её красные ботфорты и открытое декольте. — Если ты помнишь, мы идём на балет, а не в клуб. — Я прекрасно знакома с понятием уместности, дорогой. — Она невинно хлопает глазками и пристёгивает ремень. — Неуместным было бы брать сменную одежду на вечер или тем более позволять кому-то из моих девчонок закрывать магазин. Мне достаточно, что я и так оставляю их без присмотра, когда уезжаю с тобой на виллу. Лора демонстративно поправляет слишком глубокий вырез, сначала раскрывая его ещё глубже, затем убирая буквально на пару сантиметров вверх. — Ещё приведут своих хахалей в подсобку, а там — поминай как звали, — продолжает она предыдущую мысль. — Всё-таки у меня не какая-нибудь антикварная лавка со старыми книгами. Бернар ничего не отвечает на её размышления, и в груди неприятно колет мысль, что с каждым днем они всё сильнее отдаляются друг от друга. Чем больше Лора любит Бернара, тем менее интересуется его жизнью. После его решительного отказа жениться на ней, Лора и вовсе не считает себя обязанной вникать в его проблемы на работе или ссоры с отцом. За что купила, за то и продаю. Время от времени она задумывается о новом романе, который удовлетворил бы её потребности. Если в самом начале отношений она словно помолодела лет на десять, то сейчас, благодаря осуждающим взглядам Бернара, чувствует себя старухой. Женщина не может быть с мужчиной, который её подавляет. Машины и пешеходы мелькают за стеклом, а Лора мыслями возвращается к кандидатам, которые ей приглянулись. Чего только стоил изящно одетый франт, который покупал довольно дорогой подарок начальнику. Как жаль, что он не приходил больше, несмотря на то, что в первый свой визит не поленился дождаться окончания её рабочего дня, чтобы проводить домой. Может, он тоже рассчитывал на роман на одну ночь, как тот гадкий антиквар? Фу, мужчины.

***

Уилл приподнимает запястье левой руки и изучает время на циферблате дорогих часов, которые так же, как и большинство вещей в гардеробе, были подобраны ему самим Ганнибалом. — Представление начинается, — сообщает он ровно в тот момент, когда Лора и Бернар вбегают в зал и ищут свои места в партере под третий приглашающий звонок. В руках — всего одна сумка, остальные вещи отправлены отдельным багажом. Ганнибал ещё раз оглядывает намётанным взглядом пустую квартиру и закрывает дверь на оба замка. Ключ они оставляют консьержу, чтобы больше никогда не вернуться в это место, оказавшееся для них добрым и гостеприимным. Прошлое необходимо оставлять в прошлом. Уиллу жаль, что он так и не попрощался с Жюли.

***

Лора искренне любит балет и оперу, хотя её личная карьера певицы не сложилась, да и племянница не захотела заниматься музыкой. Правда, сразу после представления Бернар подвозит её домой, но сам отказывается остаться, ссылаясь на загруженность по работе. Знает она его работу — трепаться языком в прямом эфире, развлекая гостей в студии. Кажется, Бернар специально выбрал настолько абсурдное место для самореализации, только бы позлить папашу-политика. Кошечка из сувенирной лавки приветливо машет Лоре лапкой, а сиамская кошка трётся об её ноги, и Лора насыпает ей на ночь немного корма в мисочку. Она открывает холодильник и наливает себе стакан кефира — одно авторитетное издание утверждало, что такая диета должна способствовать похудению и улучшению пищеварения. Кефир кажется безвкусным, но уже привычным ритуалом. Раздеваясь, она изучает себя в зеркале, на какое-то мгновение замирая перед собственным отображением в одном нижнем белье. Слишком низко посаженная талия, слишком большая грудь, и ей всего лишь сорок, рано ставить на себе крест. Душа устремлена к небу, а тело тянет вниз — вот и вся её жизнь. Смачивает ватный диск розовой водой и стирает макияж, пытаясь убедить себя, что она всё ещё прекрасна и без этой мишуры. Она слышала, что у Поля появился новый компаньон — какой-то представительный иностранец, кажется, из Америки. Человек, который может позволить себе длительные каникулы в Париже, не должен быть беден. Тем более Бернар говорил, что он приехал на отдых даже не с женщиной, а с другом. Обидно, что Лора упустила возможность познакомиться с ним тогда на приёме, потому что была занята подготовкой к предстоящему отъезду на Мартинику. «Я должна продать себя как можно быстрее и как можно выгоднее», — решительно говорит она сама себе. У неё же получается каждый день продавать товар покупателям, и мужчины смотрят на неё на улице, а роман с Бернаром и так слишком затянулся. Хватит тешиться иллюзиями, Лора, нужно подумать и о земном. Она медленно втирает в кожу лица и шеи антивозрастной крем.

***

Утром в булочной почему-то не срабатывает кредитка, но кондитер уже знает её в лицо и упаковывает пирожное из слоёного теста и эспрессо с молоком. Лора с удовольствием вдыхает аромат свежеиспечённых багетов и обещает занести деньги завтра. На улице её окутывает запах любимых духов и уверенность в собственной победе, вот только с кем она собирается сражаться и за что? За собственное благополучие. Представительный мужчина окидывает её с ног до головы оценивающим взглядом, и Лора подмигивает сама себе, когда он оказывается за спиной. В антикварной лавке её случайного знакомого ещё не горит свет, хоть обычно каждое утро Лора сквозь стекла видит одного-двух копошащихся внутри посетителей. Потом она понимает, что именно не сходится — этим утром окна плотно занавешены, а на двери прикреплено аккуратное объявление, что магазин закрыт в связи с переездом. На листе бумаги также указан имейл, по которому могут обратиться покупатели, не завершившие предыдущие сделки. Странно, куда это может уехать старый антиквар, на памяти Лоры, этот магазинчик вечен, как булочная или как сама эта улица. Может, к себе на родину, у него такая странная фамилия, что-то греческое. Сделав первый бодрящий глоток кофе, самое время заняться товаром, потому что скоро придут покупатели, которым не полагается видеть, где хранится настоящее золото. Первые секунды, когда она обнаруживает пустой ящик под витриной, Лоре кажется, что её разыграли. Этого не могло случиться с ней! Потом шок уступает место логичному мышлению — этого не могло случиться, потому что электронный ключ был только у неё, и второй, запасной, дома, для случаев, когда она бывает вынуждена покидать Париж. Просто сделать дубликат ключа практически невозможно, в этом её заверила охранная компания, с которой она работает, а следов взлома не видно ни в самом магазине, ни в её квартире. Она вызывает полицию, которая тоже разводит руками в недоумении, спрашивает, кто ещё имел ключ от её квартиры, как надолго она давала электронный ключ сотрудницам, как долго работает каждая из них, не было ли в жизни Лоры свежих неожиданных знакомств. Только вчера она думала про знакомства и про ненадёжность своих девочек — вот бы поймать чертовку или гадёныша, который это с ней сделал. Лора надеется, что страховка если не покроет убытки, то хотя бы компенсирует незначительную их часть. Но для начала требуется доказать полиции сам факт ограбления, иначе она сама рискует выставить себя мошенницей перед страховой компанией. После вопроса о подозрительных событиях, которые имели место сегодняшним утром, Лора сначала хочет сообщить о странной вывеске на лавке профессора Авенариуса, но решает, что это не имеет абсолютно никакого отношения к её делу. И сразу же вспоминает о неуспешной попытке расплатиться в терминале за утренний кофе. Она отправляет смс-запрос на экстренный номер своего банка, но узнаёт, что такой клиент больше не обслуживается, а неизменно вежливый оператор службы поддержки подтверждает, что её аккаунт был привязан к новому номеру, поэтому он не имеет права предоставлять любую информацию, связанную с состоянием её счёта. Лора так и не узнаёт, что денежные средства с её счёта были переведены на анонимный счёт, с него — на ещё один анонимный, а потом вернулись на карту профессора Авенариуса, но не того, который последние десять лет жизни проторчал в лавке неподалёку. Со старым профессором Авенариусом Лора провела всего один вечер, а точнее ночь. Она собирала деньги для прокажённых в Африке, а он спас её от прилипших к ней бездомных, которые хотели поживиться то ли ящичком с пожертвованиями, то ли самой Лорой. На память об этой ночи она забрала из лавки домой забавную китайскую кошечку. С новым профессором Авенариусом Лора хотела завязать знакомство, но ей это так и не удалось. Старый профессор Авенариус ежедневно наблюдал из окна своей лавки, как Лора идёт на работу, и засматривался на её округлые формы. Новый профессор Авенариус наблюдал за ней только раз, из окна лестничного пролёта, и в руках он держал сигарету. Старый профессор Авенариус лежит в глубине парижских катакомб, в то время как Лора безуспешно пытается дозвониться менеджеру банка.

***

Дежурить в выходные дни всегда приятнее, чем в рабочие — поток проезжающих машин меньше, а начальство чаще всего дома, а не следит за работой подчинённых. Джонас только окончил проверять документы у семейной пары с детьми, следующая машина — разукрашенный яркими красками старенький бусик. Такие хиппимобили не перепутать ни с какими другими, вроде бы на улице двадцать первый век, пора восьмидесятых давно минула, а раз за разом Джонас видит таких машин не меньше, чем оббитых кожей навороченных байков. На бампере нарисован знак «Peace», а на боку авто между радуг и цветочков красуется надпись «All you need is love». За рулём сидит заросший лохматый хиппи с густыми кудрявыми волосами, он протягивает Джонасу документы на машину и два паспорта. Божечки, да этой махине уже почти двадцатник, а всё ещё ездит по кочкам. Хоть и водитель, и пассажир тоже не первой свежести — видимо, в то время как другие повзрослели, обзавелись семьями да детишками, эти двое так и остались вечными перекати-поле. Джонас улыбается, вспоминая свою белокурую дочурку, которая ждёт папу с работы. — Зачем вам цепь на холодильнике? — Дверца отпадает при езде, всё никак новый не купим, — невинно разводит руками пассажир, согласившийся показать таможеннику содержимое автобуса. Он открывает замок, и дверь действительно отваливается, обнажая целлофановые упаковки в морозилке да консервированную фасоль на полках, свежие помидоры и лотки с паштетом. Раскладная кровать, двухконфорочная плита и чемоданы, в одном из которых кальян, табак и пару упаковок чая, а в другом — свитера, правда, сложенные слишком аккуратно. Джонас не спрашивает, куда они едут, да и не его дело — авось в Грецию, фамилия у второго патлатого какая-то странная. Да и сам он странный — станет пятидесятилетний мужик волосы до пояса носить да по всей Европе шататься. Конечно, можно потрясти вещички да найти загашник травки, но у Джонаса нет никакого настроения этим заниматься, вернётся его напарник Лука, пусть он и сбивает с людей штрафы. — Знаем мы вас, планокуров, — кидает он небрежно, похлопывая бусик по разрисованному боку. — Езжайте уже. — Начальник, будете фалафель? Свеженький! — протягивает ему водитель аппетитную котлету, упакованную в лаваш с салатом. Джонас улыбается и забирает взятку, совсем забыв предупредить лохматого, что есть за рулём не полагается. Он смотрит вслед удаляющемуся автобусу и думает о том, что в воскресенье должен быть какой-то фестиваль, и, вообще, они с Ланой давненько никуда не выбирались для семейного отдыха. Фалафель оказывается невероятно вкусным, а салат и помидоры свежими. К счастью, не все хиппи — вегетарианцы, есть у них и нормальная еда. Его размышления прерывает следующая машина, подъезжающая к посту.

***

— Что бы ты делал, если бы он заглянул под кровать? — спрашивает Уилл, доедая свою порцию. Ганнибал даже не ругает его за то, что он жуёт за рулем. — Свернул бы шею, да и дело с концом, тут тихое место, никто не будет искать. Ганнибал отвечает ему настолько будничным тоном, будто они обсуждают нечто обыденное, привычное. Единственное, что смущает — неестественно длинные волосы, но парик ему и вправду идёт, Уилл подобрал нужный оттенок. В такой маскировке они могут пройти любую границу, если не загремят на какой-то мелочи, вроде травы. — По крайней мере было бы нам ещё немного фалафелей, — добавляет он в итоге. — Это блюдо вообще изначально вегетарианское, — комментирует Уилл, но решает не спорить.

***

Они останавливаются на поляне возле горного ручья. Место уютное и безлюдное, должно быть, такое трудно найти случайно, поэтому логично предположить, что этот тайник Уиллу показала Аньес. Ганнибал почти смирился с тем, что зимние месяцы они проведут в Швейцарии, а дальше — как сложится. Берн фактически столица и пятый по величине город в этой небольшой стране. Пусть они будут жить в пригороде, но Ганнибал уверен, что сможет найти себе развлечения помимо наслаждения природой, может, опять откроет практику. — Ты владеешь немецким? — спрашивает его Уилл. Он стелет покрывало и разливает чай по пластмассовым кружкам. — Весьма посредственно, основные фразы, — отвечает Ганнибал. На самом деле, его познания в немецком более чем скудны, но обычно языки даются достаточно легко. По крайней мере он может продавать вещи на интернет-аукционах, где всегда можно воспользоваться онлайн-переводчиком. — Ты знаешь этот стих? Над всеми холмами покой, в верхушках деревьев… — начинает Уилл. — Ты не услышишь Даже дыхания; Птицы молчат в лесу. Подожди лишь, скоро И ты отдохнёшь. Ганнибал читает на английском, потом на немецком. — Гёте. Все школьники учат это стихотворение, или скорее даже дошкольники, — мягко отвечает он, и только потом понимает, что выбор Уилла не случайный, как и выбор Аньес. Для них обоих Альпы стали убежищем, символом покоя и нерушимости личных границ. Сможет ли Ганнибал обрести счастье с Уиллом в этом месте? — Ей хорошо сейчас. — Уилл не оправдывается, он скорее даже наслаждается совершённым. — Аньес всегда мечтала именно об этом. Тишине умолкших птиц в верхушках деревьев. — У знаменитого художника Сальвадора Дали и у его жены Гала на старости лет был ручной кролик; он жил с ними, ни на шаг не отходил от них, и они очень его любили. — Ганнибал ведёт свою историю будто из ниоткуда, как и Уилл начал передавать свои чувства, вспомнив детское стихотворение. Но они оба видят в словах друг друга гораздо большее, чем то, что лежит на поверхности, и Уилл сосредоточенно слушает его историю, точно так же, как внимательно наблюдает за пальцами, аккуратно орудующими ножом, нарезающим овощи. — Однажды им предстояла дальняя поездка, и они до поздней ночи толковали о том, что делать с кроликом. Брать его с собой было затруднительно, но невозможно было и оставить его: другим людям он не доверял. На следующий день Гала приготовила обед, и Дали наслаждался превосходной едой, правда, до той минуты, пока не догадался, что это кроличье мясо. Он вскочил из-за стола и, бросившись в уборную, изверг в унитаз любимого зверька, верного друга своих поздних дней. Зато Гала была счастлива: тот, кого она любила, вошёл в её нутро, обласкал его и претворился в тело своей хозяйки. Не было для неё более совершенного наполнения любви, чем вобрать в себя любимого. По сравнению с этим единением тел сексуальный акт представлялся ей забавной щекоткой. — Аньес — кролик, которого мы не смогли забрать с собой при отъезде? — спрашивает Уилл, забирая из рук Ганнибала бутерброд со свежим печёночным паштетом. Порой Ганнибалу кажется, что Уилл принимает его целиком и полностью, понимает все его мотивы и желания, иногда их общение не диалог, а соединённые монологи. Понимает ли Уилл суть послания, донесённого в виде довольно открытой метафоры? Уилл, его Уилл, не может не понять, но принимает ли? Желание овладеть любимым человеком целиком и полностью, которое нельзя свести к поверхностным касаниям. — Разве она не великолепна? Ганнибал глотает кусок мягкого багета, и Аньес, её призрачное тепло, наполняет его изнутри. Полюбишь ли ты меня после того, как мы поглотим её полностью? — Она совершенна, — отвечает Уилл, смакуя. — Аньес боялась, она так боялась, что после смерти её тело пропадёт, будет тлеть под землей или гореть в огне. Но, почтив её плоть, ты избавил Аньес от этого глупого страха, ты сделал её совершенной. — Мы сделали. Ганнибалу так хочется коснуться… просто коснуться. Чтобы ощутить, что Уилл живой, настоящий, реальный, что это не проекция его дворца памяти и не обман зрения. — И в благодарность она нам оставила подарок. — Это не подарок, Ганнибал, это милостыня. Мы — нищие духом, к которым она снизошла своей чистотой. — Уилл прикусывает губу изнутри, точь-в-точь, как это делала она. — Я гарантирую, никто другой не подавал столько милостыни, как Аньес. Она не могла пройти мимо нищих, не замечая их, и они, словно чувствуя это, обращались к ней, мгновенно и издали среди сотен прохожих распознавая в ней ту, что видит и слышит их. Её щедрость носила характер отрицания: она одаривала их не потому, что нищие также принадлежат к человечеству, а потому, что не принадлежат к нему, что они исторгнуты из него и, вероятно, столь же отстранены от человечества, как и она сама. — Как и мы исторгнуты из общества и всегда будем чувствовать себя в нём изгоями, иными, — продолжает его мысль Ганнибал. — Я столько времени считал, что социальные связи вполне способны быть доказательством моей приспособленности к миру, моей принадлежности. Только повстречав тебя, настолько отстранённого от этого мира, но настолько близкого той моей части, к которой не имел доступа никто из моих знакомых и тех, кого я считал друзьями, я смог понять, насколько же на самом деле далёк от социальных стандартов. — Ты подарил мне битву, а не милостыню, показал мне, кем я могу быть, чтобы не считать себя изгоем. Твой подарок жестокий, но сейчас я чувствую себя на вершине блаженства, в этом отдалённом от всего мира уголке земли, рядом с единственным человеком, благодаря которому моя жизнь обретает смысл. — Убийство Аньес — это подарок или милостыня? Проговорив эти слова вслух, Ганнибал на несколько секунд прекращает дышать, и даже сердце, кажется, пропускает удар. С губ Уилла не слетает ни слова. — С давних времён лидируют два наиболее распространенных мотива убийства — любовь и жажда наживы, — продолжает Ганнибал спокойным повествовательным тоном. — В случае Аньес, какой был основной мотив у её убийцы? — Оба. — Уилл отвечает тоже спокойно, копируя его тон. — Или ни один из них. Ганнибал знает, что Уилл должен был убить Аньес, это действие относится к числу предрешённых заранее. Вряд ли он убил из любви, лишь бы Ганнибал не смог её достать. Убийство руками Уилла куда более милостиво по сравнению с тем, как мог бы поступить с Аньес Ганнибал, но тем не менее решение убить Аньес не ограничивается одним желанием защитить её, при этом не отпуская от себя. Обыватели считают смерть разлукой, но Уилл и без поучительных легенд не хуже Ганнибала знает, что убийство и поглощение — это единение куда более интимное и глубокое, чем соитие тел в сексуальном экстазе. Ещё меньше вероятности, что Уилл убил Аньес только ради пакета документов в её сумочке. Дом в Альпах оказался приятным бонусом к их приключению, но никогда не являлся самоцелью. Если бы они хотели кого-то ограбить, то могли выбрать куда более бесполезную кандидатуру, как выбрали Лору и Авенариуса. Сильнее всего Ганнибал желает узнать, как именно это происходило. Аньес пишет записку Полю, собирает сумочку, сообщает Уиллу, что она готова… Что случилось потом? Ганнибал жалеет, что не умеет полностью погружаться в ситуацию, реконструировать события, как это привык делать Уилл. Он воспроизводит в голове единственную картинку — фэшн-фото: Уилл на диване, смотрит в пустоту, а на его руках блаженно откинулась Аньес, позабыв весь мир. Что же происходило в те долгие минуты между её приходом и телефонным звонком? Какой импульс она подала Уиллу, на который тот отреагировал, как лис, бегущий на зов кролика, но не для того, чтобы помочь? Как долго это длилось — минуты или часы? Ганнибал желает знать, желает смаковать эту историю в деталях, но Уилл не готов делиться. Ганнибал прекрасно понимает, что убийство Аньес было для Уилла не мучительной потребностью, а пиком удовольствия. Поэтому он хранит в себе красоту этого убийства, как Грэнуй хранил ароматы убитых им девушек в маленьком флаконе на груди. Этот вкус для Уилла слишком личный, чтобы делиться им с кем-то ещё, но при этом Уилл настолько ищет искренности Ганнибала, так сильно жаждет открытости в их отношениях, что не желает от него что-либо скрывать. Ганнибал способен ощущать боль, пульсирующую внутри Уилла. Уилл борется с собой, он желает раскрыться, рассказать Ганнибалу всё, но не знает, как передать полную красоту своего убийства, подобрать необходимые эпитеты и метафоры, поведать о нём Ганнибалу так, чтобы он проникся ими до глубины, чтобы Ганнибал смог понять, увидеть глазами Уилла, насколько же это красиво. — Ты избавляешь мир от уродливых людей. — Наконец он решается заговорить. — Я нахожу эту идею утопичной. Я знаю, что не смог бы очистить мир вокруг Аньес от всех уродливых людей, поэтому я избавил одну Аньес от уродливого мира. Может быть, другие миры будут более благосклонны к ней. Миры, в которых не существует лиц и тел, а каждый является своим собственным творением. — Ты считаешь, что сделал её счастливой? — интересуется Ганнибал. — Жить — в этом нет никакого счастья. Жить: нести свое больное «я» по миру. Но быть, быть — это счастье. Быть: обратиться в водоём, в каменный бассейн, в который, словно тёплый дождь, ниспадает Вселенная. Уилл говорит с ним настолько откровенно, как никогда прежде — неужели бо́льшую часть жизни Уилл ощущал себя именно так — нёс своё больное «я» по миру? Что было бы дальше, если бы не произошла их встреча? Ганнибал почти готов расплакаться вместо Уилла, возвращаясь к моменту их первого знакомства, к тому, кем ощущал себя Уилл раньше, до него. Сколько ещё времени должно пройти, чтобы Уилл наконец-то начал считать себя прекрасным? Дыхание Ганнибала сдавленное — он должен поблагодарить Уилла за откровенность, но предчувствия обычно не подводят. Уилл утаил от него нечто главное, важное, и это ранит. Больших усилий сто́ит произнести это вслух: — Есть ещё что-то, о чём ты не говоришь мне. Ты молчишь, потому что боишься, что я могу это разрушить, ударить тебя этим. Уилл тяжело сглатывает и несколько раз приоткрывает рот, чтобы сказать, но только глотает слюну. Это очевидно — Ганнибал попадает в десятку. И кто его за язык тянул, опять их искренность вылезет им боком — некоторые темы слишком болезненны для обоих, чтобы возвращаться к ним даже в воспоминаниях. Уилл выдыхает. — Да. Мне так долго не хватало ручья. — Он делает ещё один глубокий вдох. — Ты можешь приходить, когда пожелаешь. Гора падает с плеч. Ганнибал не благодарит за приглашение и не извиняется за то, что прошлый ручей залит ярко-красной кровью Эбигейл. Когда всё предельно ясно, слова только мешают. Как же умно́ выкрутил Уилл, как ловко придумал — спасти Аньес от уродливого мира и навсегда заключить её в другом, лучшем мире, где они сидят у ручья и слушают мерное течение воды. Уилл разделил с Ганнибалом её тело, но вот душу он забрал себе. Аньес мертва, и Ганнибал не может убить её ещё раз. Ганнибал может только попытаться навсегда остаться у ручья вместе с Уиллом, и он знает, что будет делать. — Как, ты полагаешь, сложится в дальнейшем судьба Поля и Лоры? Уилл безошибочно ловит ход его мыслей. — Я представляю в голове момент первой встречи, когда Аньес представляет их друг другу. В ту же минуту, когда Лора видит Поля, она думает, что это настоящий мужчина, единственный мужчина, и другого такого нет на свете. Аньес в очередной раз указывает путь младшей сестре и тут же загораживает его собой. Потом я представляю минуту, в которую Поль решает поделиться с кем-то своей потерей, и звонит он Лоре, а не Бернару, быть может, он набирает номер прямо сейчас. — Старое искусство эротической двусмысленности приходит им на помощь, — продолжает Ганнибал. — Они лежат рядом вовсе не как супруги, а как брат с сестрой. Лора для Поля больше не является табу: они знают всё друг о друге, как брат и сестра, и то, что их разделяло, больше не существует. Аньес сама снимает с них эти оковы. Уилл сжимает пальцы на руках и кивает: — Пускай Аньес предала Поля, но Поль продолжает быть верным, а разве способен он полюбить кого-либо, кроме той, которая является тенью его пропавшей жены, её имитацией — её сестрой. И они отдаются друг другу с неистовой страстью. Два дня — слишком малый срок после пропажи жены, но даже если бы Аньес погибла в жуткой автокатастрофе, Ганнибал на спор дал бы этой парочке не больше недели. Существует притяжение между людьми, которое невозможно преодолеть. Уилл тянется к нему для поцелуя, но его прикосновения полны нежности, а не страсти. Они погружаются друг в друга глубоко и медленно, переплетаясь языками. Уилл придерживает его рукой за затылок, как в романтических фильмах, а Ганнибал слушает плеск воды и вдыхает запах осеннего леса. Обычно Уилл предлагает, приказывает, руководит, но всегда полностью сосредоточен и целиком контролирует процесс. Сегодня же, целуя Ганнибала, вылизывая его шею и крепко-крепко прижимая к себе, Уилл не берёт, а отдаётся. До глубины души и до последней клетки тела. Мнёт на нём эти странные цветастые тряпки, перебирает складки кожи и царапает под рёбрами. На земле — пожелтевшая листва, и в горной Швейцарии куда прохладнее, чем было во Франции, даже в полуцивилизованном Булонском лесу. Уилл укладывается сверху и ёрзает поверх Ганнибала, потираясь своей эрекцией о его уже стоящий член. Почти зеркалит блаженную нежность, которая была между ними в тот вечер на лоджии, и тем не менее сейчас всё иначе. Совместная авантюра сблизила их, сроднила, опять заставила чувствовать не отдельными людьми, а единым целым. Ганнибал вспоминает, что на лоджии они тоже говорили об убийстве и об идеальной паре. Они — идеальны. В те вечера, когда Уилл издевался над ним, Ганнибал знал, что, по негласному соглашению, он в любой момент мог остановить действие, хоть и никогда не пользовался этим правом. Сейчас же он не хочет и не может останавливать Уилла, прерывать то совершенное ощущение близости, которое они переживают посредством касаний. «Ты не остановишь его, потому что ты хочешь остаться навсегда здесь, у ручья, в его версии дворца памяти. Ты позволишь ему делать с собой всё, что он пожелает, потому что этот пикник — твой единственный шанс, и ты не можешь его упустить». — Прости, — выдыхает Уилл, прижимая Ганнибала спиной к себе, но не прекращает движений. — Я хочу насадить тебя на свой член и перевернуться на спину. Хочу, чтобы ты лежал на мне и смотрел вверх, запоминая небо, облака и сплетающиеся ветви деревьев. Чтобы всегда, когда ты смотрел на небо, ты вспоминал мои ласки. Цветастые шаровары на резинке приспущены, за ними и бельё, а Уилл потирается своим твёрдым членом между его ягодиц. Неужели он готов признать это — что желает иметь Ганнибала, трахать его, входить и чувствовать согревающее тепло его тела. В кои-то веки Уилл не прячется за насилием или приказами, а касается его так близко, тело к телу. — Уилл, не здесь. Он даже не говорит «пожалуйста», но Уилл отстраняется. «Ты же сам обещал, что не будешь сопротивляться, тем более ты настолько возбуждён, что можешь принять его сразу, без подготовки, пусть после и будет больно. Только не останавливайся, Уилл, не останавливайся». Уилл подтягивает бельё на них обоих, переворачивает Ганнибала на спину и продолжает девственно-нежно целовать его губы. — Ты прав, Ганнибал, ты достоин лучшего, — шепчет Уилл ему на ухо. Голос томный, с предыханием, срывающийся. — Ты бы видел наш дом, большой, светлый. На втором этаже спальня с громадной кроватью, и в самой комнате можно даже танцевать. Из окна видны горные вершины, покрытые снегом. Это великолепнейшее зрелище, Ганнибал. Ему становится невыносимо приятно и немного стыдно, что Уилл так любит его, что именно Уилл позаботился об их новом пристанище и так удачно всё организовал. Ганнибал — не из тех, кто будет извиняться, менять мнение или оправдываться, что имел в виду совсем другое. Он просто добавляет: — Пойдём в машину, здесь уже холодно. Уилл находится в лёгком смятении, но оно пропадает, когда Ганнибал говорит: — Окно не идеально чистое, но я смогу видеть небо. На улице поздняя осень, и они нетерпеливо собирают вещи с подстилки, разостланной на пожелтевших листьях. В бусике включают радиатор, но он не способен обогреть весь салон до нужной температуры, так, чтобы можно было раздеться. Не хочется в первый раз делать это, не снимая одежды, словно подростки. Но, раздевшись, они и вправду ведут себя как подростки: ненасытные поцелуи, нетерпеливые потирания тела о тело, жадные покусывания в районе шеи. Постоянно прижимаясь друг к другу, путаясь в сплетении рук и ног, они с трудом находят нужный угол проникновения. Уилл входит в него без подготовки, только их тела и слюна, много слюны между ними. Видимо, хотя бы в этом проявляется его садистская натура. Он проникает нежно, медленно, растягивая Ганнибала сантиметр за сантиметром. Между секундой, в которую Уилл проникает в него на полную глубину, и моментом, когда они начинают двигаться, Ганнибала накрывает совершенное блаженство. Бездонное ощущение счастья и покоя. Он отдаётся Уиллу, потому что боится, что потом настроение между ними может испортиться. Сто́ит приехать и обустроиться, и они опять будут ссориться из-за готовки или перспективы завести собаку. Ганнибал найдёт новых друзей и будет проводить время в их компании, а Уилл — демонстративно хлопать дверью. Поляна у ручья — место вне времени и вне пространства, к которому они будут всегда возвращаться. Ганнибал Лектер лишается девственности на той же кровати, на которой лишались девственности малолетние хиппушки с многочисленными фенечками на руках и бусинками в сбившихся дредах. Несмотря на предыдущий опыт проникновений, первым сексом он считает именно эту близость — нежную и спонтанную. Идеально — ощущать над собой горячее тело человека, которого любишь, а под собой — ящики, набитые золотом, бриллиантами и старинными монетами. При удачном стечении обстоятельств этих запасов им хватит до конца жизни. Точнее, если при удачном стечении обстоятельств их не застрелят на очередной границе, опознав как серийных убийц. Многочисленные костюмы, книги и даже мотоцикл отправились багажом на их новый адрес в пригороде Берна. Прочие, менее важные вещи, оставшиеся в лавке, они всегда смогут забрать позже. Или, как вариант, нанять продавца, разбирающегося в эксклюзивном товаре получше, чем покойный антиквар. При особо резком толчке все посторонние мысли вылетают из головы. Ганнибал забывает, что собирался смотреть в окно и запоминать очертания облаков. Он старается запомнить слова, которые ему нашёптывает Уилл, и запах его пота. Животный запах давит на первобытные инстинкты, заставляя Ганнибала практически рычать от удовольствия, пошире раздвигая ноги под любимым. — Ганнибал, — шепчет он достаточно громко, но всё равно приглушённым голосом, словно сообщает ему доступную только им двоим тайну. — Я так давно мечтал жить в красивом уединённом месте с человеком, которого люблю. И я знаю, что люблю тебя, как бы дальше не повернулась история нашей жизни. Представь, Ганнибал, это вовсе не то царство деревьев, рассекаемое длинными шоссе, как было в Америке. Тут дороги разветвляются на просёлки и на совсем маленькие тропки; а на дорогах — скамейки, с которых можно обозревать окрестности, где пасутся стада овец и коров. Это Европа, это сердце Европы, это Альпы. Происходящее сейчас язык не поворачивается назвать сексом, это близость, наибольшая близость, на которую они способны. Не хочется вспоминать детство и лесные тропинки, Ганнибал верит, что те страшные леса можно заменить новыми, где они будут только вдвоём с Уиллом. Любые раны лечатся, требуется только достаточно времени и усилий. Ганнибал поддаётся течению, тает, растворяется в Уилле, его нежных словах и горячих поцелуях.

***

Первый день Поль читает незначительные новости, не решаясь позвонить кому-либо из знакомых. Он пытается подготовиться к передаче в эту среду, но мысли разбегаются, а законодательство кажется тупым. Что толку в законах, если они не могут вернуть ему Аньес? Поль перебирает в уме имена знакомых, связанных с правоохранительными органами, фильтрует тех, к кому мог бы обратиться за помощью. Он выписывает несколько номеров и решает подождать, послушав совета Фредерика. На его звонок Фредерик отвечает, что они с Джеком у доктора, но вечером Поль может зайти на чашечку кофе. Фредерик разговаривает с ним вежливо и даже мягко интересуется, нет ли новостей. Полю решительно нечего ответить, а переливать из пустого в порожнее не хочется, поэтому он воздерживается от визита к соседям. Вечер оканчивается бокалом вина и стихами Рембо. Поль почему-то решает, что либо напьётся, либо расплачется, но не в состоянии сделать ни одно ни другое.

***

— Давай, поднимайся, муза моя! — Уилл толкает его под бок, размякшего, оттраханого, довольного. Ганнибал ума приложить не может, почему Уилл решил обозвать его именно так. Поскольку в ответ он способен издать только невнятное мычание, Уилл стаскивает с него покрывало, а потом и самого Ганнибала за ногу с постели. — И не смотри на меня своей загадочной улыбкой Моны Лизы, — добавляет он. По рекомендации Уилла, они не брали с собой качественных вещей, которые бы не вписывались в рядовой быт хиппи и могли привлечь ненужное внимание. Только что, во время секса, любая простыня была гораздо лучше ковра из старых листьев и кривых коряг. А сейчас простынёй можно было игриво прикрываться или держаться за неё, защищаясь от лап Уилла. Сказал бы кто Ганнибалу раньше, что после секса он будет вести себя, как дива… И впрямь, не зря Уилл ввернул ему эту «музу». — Дорогой, я знаю, что тебе здесь хорошо, — убеждает его Уилл, по-отечески приобняв. — Но в нашем трейлере нет душа, а за окном холодает и холодает, ты же не хочешь простудиться, правда? Ганнибал сначала решительно не понимает, почему нельзя принять душ в отеле, ведь ехать им недалеко. Затем он мысленно соглашается с решением Уилла остаться до утра. Им так хорошо вместе, не хочется это рушить. При всём желании нырнуть, здравый смысл превозмогает, и Уилл с Ганнибалом входят в холодную воду постепенно, а потом начинают бесстыже трогать друг друга, маскируя это желанием навести чистоту побыстрее. Уилл первым выскакивает из воды и возвращается с большим покрывалом, укутывая в него Ганнибала. Несмотря на холод, бегущий по коже, он тает от любви и заботы Уилла. В трейлере он сам заваривает Ганнибалу чай и делает новые бутерброды, добавляя овощи и листья салата. Еда выглядит такой простой на фоне их привычных трапез, но после секса и купания кажется лучшей из всего, что Ганнибал пробовал за свою жизнь. Засыпают они в футболках и трусах: воздух в трейлере уже достаточно нагрелся. Когда они проснутся к вечеру, уже слегка замерзшие, можно повторить по кругу секс и бутерброды. Хорошо, что они уедут только завтра: эта ночь должна длиться вечно.

***

Утром Поль просыпается поздно и в первую очередь решает позвонить Брижит, но потом откладывает разговор с дочерью до лучших времён. Нужно выгулять Жюли, которая и так два дня пропускает вечернюю прогулку. По дороге Поль встречает старого знакомого, но небрежно перекидывается с ним несколькими фразами, не упоминая о самом главном. Вероятно, сегодня наберёт Бернар, будет благодарить за билеты и делиться собственными впечатлениями от балета. Дома он ради приличия ждёт часа дня и обзванивает знакомых из списка. Один не берёт трубку, помощь второго ограничивается вежливым сочувствием, а третий вообще ушёл из органов в частную фирму. Ещё один обещал ответить завтра, а другой попросил перезвонить в рабочий день. Собственно, чего Поль хочет в воскресенье днём? На пороге квартиры напротив его встречает пожилая женщина, одежда которой напоминает об униформе уборщиц и охранников. Утром, когда Поль, позабыв приличия, позвонил в дверь, ему никто не ответил. Телефон Фредерика был тоже выключен. Значит, всё-таки уехали. — Какие вежливые и аккуратные квартиранты, — отмечает незнакомка. — Оставили квартиру полностью убранной, ни соринки не найти. То ли дело молодёжь! Сейчас жду новых жильцов, даже прибираться не нужно. Месьё, я было подумала, что это вы пришли раньше. Дверь лифта со скрипом открывается, и на лестничной клетке появляется молодая семейная пара в сопровождении представительного риелтора. Женщина улыбается им в ответ. Поль подумывает спросить, не оставляли ли прежние жильцы контактные данные, но приходит к выводам, что это всё равно не решит его проблем. Разве что ещё один бокал вина, пока длится воскресенье. Завтра придётся наконец взглянуть правде в глаза — Аньес его бросила. Последняя надежда теплится внутри: завтра он может поговорить с её коллегами. Или же сама Аньес явится на работу, и Поль добьётся от неё если не примирения, то хотя бы внятных объяснений, что произошло.

***

Проснувшись, они решают освоить пару горячих фалафелей, а вместо этого осваивают коленно-локтевую. Второй раз проникновение даётся сложнее, отдаваясь болью от предыдущей близости. Уилл с ним нежен: язык, и пальцы, и ласково-медленные поглаживания по бёдрам. Но всё равно, ощутив его в себе, Ганнибал вздрагивает. Он так боялся, что Уилл будет груб, станет употреблять свои мерзкие словечки или опять брать его «на слабо». Бессмысленно отрицать, что Ганнибалу эта затянувшаяся игра тоже приятна, но всё-таки в душе он рад, что их первая близость получилась искренней, откровенной. Тело к телу, душа к душе, и только они вдвоём в целом мире. Дрожь проходит по телу, когда Ганнибал думает о том, что игра продолжится и после переезда — с фантазией Уилла трудно заранее спрогнозировать, куда их приведёт этот путь. Он сжимается внутри, фантазируя о том, какие невообразимые вещи он будет делать с Уиллом, а Уилл — с ним. У Ганнибала есть фора — свой первый раз он всё ещё не использовал и имеет время, чтобы хорошо продумать сценарий. Уилл чувствует импульсы, проходящие по его телу, и двигается в ответ всё настойчивей. Он ничего не говорит и не спрашивает, видимо, предыдущий опыт «воспитания» взял своё. Или же оба боятся, что когда начнут говорить, не смогут остановиться. — Уилл, медленнее, — Ганнибал просит вполголоса, едва слышно. Но Уилл реагирует сразу же, укладывает его на кровать и замедляет собственные движения. Лёгкие толчки и трепетные поглаживания, язык за ушком и сомкнувшиеся на загривке зубы — всё это настолько совершенно и желанно, и Ганнибал чувствует, что скоро они испачкают и второй комплект простыней. Амплитуда движений минимальная, и Ганнибал попросту дрейфует, зажатый между поверхностью кровати и тёплым, желанным телом Уилла, обнимающим, закрывающим его полностью. Сейчас он уверен, что желал быть раскрытым, обнаруженным, покорённым Уиллом с самого начала, с самой первой встречи. Даже не признаваясь в этом желании самому себе, сильнее всего жаждал, чтобы кто-то прочитал его с первой до последней страницы и после прочитанного смог искренне полюбить.

***

Телефон Поля вибрирует, и он не сразу понимает, что именно происходит. Звонит его приятель, тот, который обещал ответить завтра. — Сегодня воскресенье, поэтому информации немного, — начинает он, будто бы оправдываясь. — Но кое-что мы и вправду нашли. Пробили информацию по больницам, моргам, железнодорожным и авиабилетам. Поль тяжело дышит в трубку, ожидая любой информации, даже самый печальный исход ему кажется не настолько невосполнимым на фоне того факта, что Аньес его бросила, попросту вычеркнула из своей жизни. Но новости приходят не из морга. — На имя Аньес приобретён авиабилет на рейс «Париж — Цюрих», пятница вечер, — звучит жестковатый голос в трубке. — Значит, всё-таки Швейцария! — громко выдыхает Поль. — Дослушай меня, пожалуйста, — продолжает приятель. — Аньес не села в этот самолёт, её место осталось незанятым. Если бы она просто опоздала на рейс, то могла бы приобрести новый билет со скидкой, но других покупок не было. Я запросил видеозапись с камер возле касс — на записи действительно Аньес, она покупала первый билет добровольно, это то, что удалось выяснить. — Раньше она всегда ездила в Берн автомобилем, — Поль хватается за ниточку. — Но наша машина на месте. — Пробить автомобили напрокат будет сложнее, — в тоне голоса он слышит разочарование. — Слишком много фирм, не все из которых сотрудничают с органами власти. Если бы она хотела взять автомобиль, незачем было приобретать билет. Так поступают обычно, если хотят запутать следы — покупают билет в одном направлении, а уезжают в другом. Она может переехать в другой город во Франции или даже в другую квартиру в Париже, заставив тебя при этом искать её в Берне и Цюрихе. — Это слишком сложно, — возражает Поль. «И слишком правдоподобно», — подсказывает его подсознание. — Чем смог, помог. Если будет потребность в дополнительной информации — звони без стеснения. Ты однажды сильно выручил меня, мужик, я это помню. Несколько минут после звонка Поль просто смотрит в немую пустоту комнаты. Одна и та же мысль крутится в голове по кругу: Аньес не могла поступить так с ним. А вот, оказывается, могла. Сама купила билет, оставила записку и отправилась в новую жизнь без Поля. Никакая полиция не возьмётся за это дело, а ввязывать в семейные передряги частных детективов — дело вообще бессмысленное. Его жена, его бывшая жена сейчас может вдыхать блаженный запах гор и свободы, наслаждаясь тем, что вычеркнула его из своей жизни. В голове звучат слова: «Так поступают обычно, если хотят запутать следы», а другим голосом: «Подумайте, возможно, был мужчина, к которому вы её ревновали?» Фредерик говорил так прозрачно и откровенно, что Поль тогда даже не подумал. До текущей минуты не подумал, что все эти месяцы Аньес ему изменяла. Причём делала это прямо под носом у ничего не замечающего муженька. Пока Поль с Фредериком прогуливались аллеями Парижа, Аньес погружалась в пучины любви, которой её не мог одарить родной муж. Как так вышло, что подобная версия ни разу не пришла ему в голову? Было ли этому причиной то, что Джек почти на десять лет младше его жены, или же сыграла роль легенда, что женщины его не интересуют вообще. А ведь легенду эту выдумала сама Аньес после первого их совместного ужина. Возможно, она придумала её спонтанно, ради того, чтобы притупить внимательность Поля, а потом, когда роман уже разгорелся на полную, она заставила Фредерика им подыграть. Несколько показательных стонов через стенку и слезливый, неумелый рассказ о странной любви, который Фредерик мог выдумать вообще на ходу. Ни первое, ни второе — ещё не доказательства, особенно когда дело касается двух мужчин в возрасте, которые уже были неоднократно женаты, и относятся друг к другу скорее как старые товарищи или сослуживцы, но никак не подобно возлюбленным. Поль никогда не замечал между ними поцелуев, томных взглядов или чего-то подобного. И говорили они всегда на эту тему будто бы в шутку, как во время последнего их разговора по телефону. Какой же он дурак! В то время, когда Фредерик утешал его на кухне, Аньес спокойно сидела себе в смежной спальне и хихикала, представляя своего рогатого муженька. Это было настолько очевидным, что удивительно, как Поль вообще на это повёлся. Но он повёлся, и все эти длинные недели верил, что Джек привязан к Жюли, или что ему просто скучно самому в Париже. В то время как Фредерику было абсолютно не скучно ходить с ним по выставкам и ресторациям — идеальное прикрытие. А ещё по лавкам. Да, антиквариат, монеты — именно то, что так интересовало Фредерика. На какой работе нужно работать, чтобы позволить себе несколько месяцев отдыхать в Париже? Что, если Фредерик с Джеком действительно коллеги, но занимаются не финансовым инспектированием, а попросту воры? Это же так просто, особенно если вспомнить, как впервые Джек познакомился с Аньес, взломав замок на двери квартиры. Они же просто идеальная пара, правда не как любовники: один, более образованный и интеллигентный, выискивает злачные места, где можно поживиться, другой же, тот, со шрамами на всё лицо, должно быть, уже бывалый, делает всю грязную часть их работы. Прокрутили дело — и оба в выгоде, а потом просто поехали в другое место повторять свою авантюру или сбывать краденое. Через минуту эта версия кажется тоже полностью лишённой смысла — у них обоих прекрасные манеры, почему бы не предположить, что занудный Фредерик просто прихватил с собой коллегу, чтобы тот украшал его досуг, состоящий по большей части из походов по музеям и театрам. И, поскольку Джека мало интересуют картины прошлого века и старинные французские монеты, для этой цели он нашёл Поля. Что, если именно постоянное отсутствие мужа у домашнего очага и подтолкнуло Аньес к роковому шагу. А ведь его бывшим соседям и вправду пришлось бы однажды уезжать, и, если их работа связана с большими деньгами и рисками, то отъезд мог быть экстренным. Ну и да, никто не любит разгребать чужие проблемы — они могли и не попрощаться, чтобы не выслушивать очередные сопли и жалобы Поля. Поль старался держаться и быть мужчиной, но, когда вся твоя жизнь летит коту под хвост, не так-то просто сохранять воинственное спокойствие. Почему вся жизнь? У Поля осталась работа, квартира, друзья, да и все привилегии в целом, которые были ранее, и ещё он избавлен от прелестей развода. И пусть Аньес катится хоть в Швейцарию к своему мёртвому папаше, хоть в Америку с этим патлатым головорезом, это не дело Поля. И вообще: будь его пропавшие соседи хоть геями, хоть наркодилерами, хоть рядовыми занудами, это никак не исправит его расставание с Аньес. А ведь он и фамилий-то их не помнит толком! Нужно сказать Брижит, это будет самой сложной частью. Дочь всегда любила его больше, чем мать, и она явно будет на стороне Поля. А что поведать всем остальным — что они разошлись? С работы Аньес и так, должно быть, уволилась, а общих друзей в последние годы у них практически не было. В одном он благодарен Фредерику — за совет не выставлять себя перед всеми стопроцентным ослом. Этого и вправду делать не сто́ит, нужно подумать, как представить всем эту информацию, как подать то, что он на старости лет стал холост. Жаль, что нет близкого друга, с которым можно было бы посоветоваться. Фредерик, будь он проклят, уехал или улетел, а Бернар и вправду умственными способностями иногда не отличается от осла. Поль бессмысленно крутит телефон в руках, пока в голову не вонзается мысль, которая кажется ему единственно верной — он решает, с кем в действительности он может поговорить полностью откровенно и без купюр. Удивительно, как он не додумался до этого раньше, что есть в прошлом близкий друг, который не предаст и не подставит его, особенно в таком деликатном деле. И Поль набирает номер Лоры.