Прелюдии

«Я не забуду тебе этого, Уилл» — фраза, которая действительно звучит как угроза. Уилл пытается не думать о её последствиях, откладывает мысли об их следующей близости куда-то на антресоли собственной памяти. Не то чтобы он не воспринимал её всерьёз, ведь не воспринимать Ганнибала всерьёз более чем опасно, скорее Уилл уверен, что ему понравится. Их секс напоминает Уиллу пакетированные йогурты, где в одной половинке контейнера содержится молочная смесь, в другой — круглые хрустящие шарики. Сняв верхнюю плёнку, следует перевернуть коробочку таким образом, чтобы шарики попали в сам йогурт и смешались с ним в одну питательную вкусную массу. Если захлопнуть контейнер сразу же, все шарики попадают по назначению, если же делать это медленно, стараясь не рассыпать их, именно это и происходит — маленькие шоколадные кругляшки прыгают по рукам, по поверхности стола и по полу. Один раз Уилл уже испортил всё своими чрезмерными размышлениями о том, как следует повести себя, что требуется почувствовать. Даже употреблённый сверх меры алкоголь помог лишь на время, возбудил, в результате оставив Уилла опять с собственными тревогами, которые вылились в то, что он окончательно всё испортил. Это было в один из первых их вечеров, и больше Уилл не напивался настолько, лишь немного для храбрости, как в тот вечер с коктейлями. Первый опыт был поучением — в моменты, требующие эмоциональной отдачи, всегда стоит выключать рациональную часть его мозга. Точно так же было и с анализом modus operandi, напоминает себе Уилл, улики объясняли то, что он и так чувствовал на месте преступления. Секс в чём-то напоминает профайлинг, он ловит себя на этой мысли, обнаруживая всё больше и больше параллелей: ты так же погружаешься целиком и полностью в ощущения другого человека, понимаешь, что ему приятно или наоборот. Но куда более секс схож с самим убийством, где есть верхний и нижний, охотник и жертва. Ситуация, когда ты пытаешься не доставить максимум удовольствия, а попасть в самую болезненную точку — нет, вовсе не убить сразу, а пытать изобретательно и долго, получая при этом как можно более объёмный и длительный эмоциональный отклик. В убийстве или при настоящем насилии отклик всегда негативный, в сексе же всё гораздо сложнее — требуется довольно много усердия, достаточно доверия и чуть более чем отличная совместимость партнёров, чтобы причинённая боль приводила к вершинам удовольствия. Для такого точного попадания необходимо всё то же условие — чувствовать, а не рассуждать. Как было впервые, когда Уилл почувствовал мотивы Ганнибала, познал его суть, там, на кухне у Хоббсов… он просто увидел Ганнибала, целиком, и картинка сложилась, стала кристально ясной. В Париже, где каждый из них обладает достаточной автономией, чтобы не отчитываться перед другим, Уилл пытается изо всех сил избегать ненужных знаний о том, где Ганнибал бывает или чем занят в свободное время. Уилл просто предпочитает не знать. Вряд ли у Ганнибала есть какая-либо женщина: уж слишком сильно его пока притягивает возможность обладания Уиллом, чтобы распылять внимание на другие объекты любовного интереса. Может, он заведёт любовницу чуть позже, когда Уилл станет уже решённым вопросом — как раз именно поэтому сам Уилл и не спешит удовлетворять его заветное желание, растягивая удовольствие. Секс давно стал их танцем, очередной разновидностью их вечной игры «чей следующий шаг?». По крайней мере в результате этих игр никто не погиб. Однажды Ганнибал уже признался в совершённом убийстве, и он не то чтобы раскаивался, скорее боялся реакции Уилла на услышанное. А Уилл предпочитал не знать вовсе, что происходит за стенами их квартиры — пусть Ганнибал в компании Поля посещает выставки начинающих художников или всемирно признанных бездарностей, пусть сияет в свете парижской богемы, которая будет ловить каждое его слово и смотреть на него, приоткрыв рот, пусть распускает свой павлиний хвост перед одетыми с иголочки mesdames et messieurs. Уилла это волновало в последнюю очередь, и ещё меньше он хотел бы знать о готовящемся преступлении. В качестве угрозы самому себе Уилл выдумывает для них обоих самые ужасные казни, мучительные обстоятельства смерти или непрерывающиеся допросы. Он готов угрожать себе наиболее извращёнными пытками, лишь бы не впустить того, другого Уилла в свою теперешнюю жизнь. Тот Уилл Грэм погребён на дне океана, и задача этого, живого Уилла — не допустить восстания мертвеца, некогда являвшегося им самим. Иначе восставший мертвец опять попытается убить самого близкого и родного ему человека. Зима наступит ещё нескоро, но Уилл всё чаще возвращается в тот морозный день в Вулф Трап, определивший столь многое между ними. В груди растёт то же желание — знать, что с Ганнибалом всё хорошо, но не иметь никакой связи с родственниками погибших или изуродованными полуразложившимися трупами. Правда требования Уилла к судьбе сейчас куда выше: он желает иметь свой уголок счастья, уютный маленький мирок только для них двоих. Его вполне устраивает вселенная, ограниченная четырёхкомнатной квартирой, а точнее гостиной, спальней и кухней, где они проводят большинство свободного времени. И ещё — прогулками, никак не связанными с охотой, а только с беспредельным наслаждением обществом друг друга. Уилл настолько счастлив в своём хрупком мире; и сильнее всего он желает избежать крушения, которое станет неизбежным, когда проснётся его рациональная часть. Уилл настраивает внутри себя выключатель, который щёлкает каждый раз, как только возникает угроза. В его воображении выключатель похож на несущийся на полной скорости автомобиль — Уилла собьёт и размажет по трассе, стоит ему остановиться и задуматься. Поэтому он ни на секунду не задумывается, когда Ганнибал задаёт ему откровенно провокационный вопрос, прикрывая его безразличной маской доктора. К сеансам они больше не возвращались, зато полюбили пить чай за прозрачным столиком в гостиной, который из угла комнаты переехал на почётное место в центре между креслом и диваном. Статус его тоже повысился из места, куда по возвращении домой сбрасывают всякий хлам вроде использованных чеков и глянцевых визиток, практически до обеденного стола. Лишённый церемоний в столовой, Ганнибал украшает их послеобеденные чаепития почти с царским шиком. Когда чай подаёт Уилл, он обычно ограничивается одной корзинкой с печеньем, в то же время для Ганнибала чай представляет из себя целый ритуал. Уилл не знает, откуда растёт любовь Ганнибала к ритуалам и размеренности, но он практически не сомневается, что многочисленные визитки не простая случайность, тем более Уилл никогда не видит их в мусорном ведре. Он не задаёт вопросов, как не спрашивает о многих других вещах, чрезмерное любопытство Ганнибала в большей мере ему чуждо, чем ставит Уилла в выигрышную позицию. Это Ганнибалу жизненно необходимо знать, почему руки Уилла пахнут мазутом, или почему он предпочёл отправиться в книжный магазин без сопровождения; Уиллу достаточно просто ощущать его рядом с собой и не задумываться о прошлом, будущем и всех остальных возможных вселенных. Он часто возвращается мыслями к тому разговору с Аньес, и тогда он представляет третий стул, придвинутый к их столику, и столовые приборы на три персоны. Гость подносит к губам чашку с ароматным чаем и улыбается таинственной полуулыбкой. Для Ганнибала его визит — неожиданность, а вот Уилл давно знает, с какой целью он приходит. И Уилл ни на секунду не сомневается в собственном ответе. Ганнибал опускает пустую чашку на блюдечко и складывает руки на коленях перед собой. Его вопрос не имеет отношения к другим мирам или даже непосредственно к аппетиту, разве что к аппетиту другому, куда более животно-безрассудному. — Каким ты представлял свой первый раз, Уилл? — Что-нибудь простое, но со вкусом, — отвечает он, не задумываясь. — Решение, которое бы одинаково хорошо вписывалось в твои и в мои предпочтения. Ганнибал одобрительно прикрывает глаза: — Всё же интересно было бы услышать твою версию сценария. Они сидят друг напротив друга и обсуждают секс с той же светской учтивостью, с какой обычно согласовывают, какой соус будет уместен к запечённой рыбе, и сто́ит ли сегодня приобретать вино, либо в баре уже есть что-то подходящее к ужину. — Он был бы довольно стандартным: раком, связанные за спиной руки, разведённые ноги, зафиксированные в колодках. Минимум возможностей для сопротивления и минимум… — Уилл хмыкает. — Специй. Никаких дополнительных привкусов: только ты и твой член. И я не хочу, чтобы ты сдерживался или жалел меня. Хочу, чтобы ты двигался с максимально удобной тебе скоростью и интенсивностью, особенно в самом конце, перед оргазмом. Уилл знает, что у них дома нет никаких колодок, да и вряд ли они побегут таковые покупать. Просто он пообещал сам себе высказать свою фантазию максимально честно, а воображение на то и дано нам, чтобы в нём могли происходить самые невообразимые вещи. Интересно узнать, какие откровенные желания лежат в голове у Ганнибала. Он обладает слишком развитым воображением, чтобы не иметь джентльменского набора эротических фантазий, но при этом чересчур скрытен, чтобы делиться ими даже со своими сексуальными партнёрами. — То, что ты называешь стандартом, Уилл, многие сочли бы чрезмерным изыском. — Многие сочли бы чрезмерностью сыры с плесенью, анчоусы и фуа гра, — продолжает за него Уилл. Ганнибал словно пропускает замечание мимо ушей. — Тебя заводит садистская сторона секса, — отвечает он. — Как ты можешь быть уверен, что обратная, мазохистская сторона, будет для тебя настолько же привлекательной? — Мне понравится всё, что я получу от тебя, — Уилл зеркалит слова, сказанные Ганнибалом в лесу, и эта фраза становится финальным аккордом их чаепития. Далее — антракт и второй акт. Возможно. — Сходи в душ и не одевайся, — прерывает затянувшееся молчание Ганнибал. — Я буду ждать тебя в спальне. Тактичность. Он даёт Уиллу время «перестроиться», как давал когда-то Уилл самому Ганнибалу. Главное — во время душа действительно расслабиться, а не накрутить себя сильнее. Уилл пишет смс Аньес, что сегодня будет занят. Время ещё есть, но, что бы ни задумал Ганнибал, вряд ли после Уилл отойдёт так легко, чтобы быть способным на прогулку. Это и пугает, и заводит одновременно — смесь этих чувств пьянит не хуже крепкого вина. Уилл застаёт Ганнибала уже возбуждённым, развалившимся на кровати. Он не читает и даже не блуждает в коридорах дворца памяти. Подобно Уиллу, он… настраивается. Включён обогреватель, но им и так будет жарко от тел друг друга и без дополнительного источника тепла. А ещё в воздухе витает трудноуловимый аромат, если свечи не горят, значит, аромапалочки — Ганнибал очень чувствителен к запахам. Гигиенические средства он подбирает Уиллу так же, как и одежду, — не под его вкус, а под свой. Ну хотя бы естественная привлекательность Уилла, украшенная самолично Ганнибалом, должна способствовать таким вечерам, как сегодняшний. — Иди ко мне, — Ганнибал делает приглашающий жест ладонями, и Уилл забирается на кровать и ложится сверху. Точнее, не ложится, а нависает, опираясь на колени и ладони. Он не ощущает собственной обнажённости, ведь он одет в чистоту, в аромат дорогого мыла и витающий в воздухе запах аромасвечей. Стоит ему приблизиться для поцелуя, как Ганнибал не то чтобы отталкивает его, но отводит в сторону. Уилл понимает его указание иначе и медленно сползает вниз, но Ганнибал и тут его останавливает. — Не буду заставлять тебя смотреть мне в лицо. Достаточно твоих движений, чтобы понять, что ты чувствуешь. — Ганнибал привлекает Уилла, прижимая к себе так, чтобы почти прикасаться своими губами к его уху. — Но ты должен слушать, не упускать ни единого слова из того, что я скажу. — Что мне необходимо делать? — спрашивает Уилл хриплым полушёпотом. — Я сделаю всё сам, тебе нужно только поддаться. И он поддаётся… — Тебе рассказать, каким будет твой первый раз? Ганнибал не требует ответа, и Уилл даже не кивает, он просто прогибается в сильных, сжимающих его руках. — Я бы сдал тебя в аренду, Уилл. Но не кому-то конкретному. Я бы отдал тебя толпе. И поверь, я бы насладился. Он грубо царапает бедро Уилла, впиваясь ногтями в кожу. Прикосновение жёсткое, но явно не до крови. — Пожалуй, я бы разместил объявление на одном из тематических сайтов. Возможно, что-то подобное: «Этой сладенькой дырочке необходим жёсткий проёб». Так будет достаточно, как ты считаешь, Уилл? Разместил бы фотографию твоей смазливой мордашки. Да, ты такой смазливый и сладкий, какой бы брутальный образ не создавал. — Ганнибал властно-оценивающе сгребает в руку его щёки и немного грубо мнёт их, будто играет с собакой. — Гарантирую, у любого встанет от одного взгляда на твоё личико, я даже подпишу, что ты бывший военный, чтобы твои шрамы не вызывали вопросов, а напротив сыграли нам на руку. Как это правильно называется — «полковая шлюха» или более толерантное «жена полка», а? Ну же, ты у нас лучше разбираешься в подобном сленге. Уилл глухо стонет в ответ от сжимающих до боли рук. Бёдра, плечи и кожа под самыми рёбрами — вот там точно останутся синяки. — Да на тебя будет дрочить половина сайта, — продолжает Ганнибал. И где он только набрался таких слов. — Представь реакцию, когда они увидят тебя обнажённым, прогнувшимся, подставляющимся. Бессмысленно как-либо фиксировать ноги, ведь ты и так будешь следовать моим указаниям и безропотно удовлетворять их всех, будь их трое или семеро. Он выскальзывает из-под Уилла, оказываясь сзади, и налегая на него всем телом, прижимает к кровати, согнувшегося, практически свернувшегося в клубочек. — Я не раскрою твоей тайны, дорогой, — продолжает нашёптывать на ухо, и Уилл слушает, он обещал слушать. Воображение играет злую шутку, и он уже представляет себя выставленным под чужие взгляды и руки. — Нет, я не стану упоминать несорванный цветок твоей девственности, чтобы тебя отымели, отымели по-настоящему, грубо и глубоко, ты ведь об этом сегодня меня просил, разве нет, Уилл? А ещё он просил услышать скрытые от мира фантазии, ну что, услышал? Неужели публичное унижение настолько заводит Ганнибала; но разве когда Уилл находился в клинике для душевнобольных преступников, Ганнибал не наслаждался его униженностью? — Ты будешь подготовлен заранее, не сомневайся, я позабочусь об этом: отведу тебя в душ, вымою, промою, разработаю… Ты же знаешь, как я буду это делать? — Пальцами? — выстанывает Уилл всё так же хрипло. — Сначала, возможно. — В голосе Ганнибала он слышит некоторую нотку ехидства, интонации человека, который знает толк в развлечениях. — Но мне нужно, чтобы ты был полностью готов принять всю заботу и любовь, которую я тебе подарю. Будет плохо, если в пылу моей заботы тебя поранят или порвут, не так ли? Уилл понимает значение его слов, его интонацию… Позволь мне унизить тебя, ведь я сделаю это куда лучше и качественнее, чем на это способны остальные. Левой рукой он оттягивает волосы Уилла назад, заставляя приподнять голову и провиснуть в цепкой хватке, а пальцы правой погружает в его слегка приоткрытый рот. Уилл не открывает глаза, но смыкает губы и облизывает пальцы, увлажняя языком по всей длине: чем старательнее он потрудится, тем ему самому же будет проще. Ганнибал бесцеремонно погружает в него сразу два, а потом проворачивает их по кругу, и Уилл пытается не застонать. Хотя зачем сдерживаться? Пусть получает, пусть забирает его полностью, со всеми страхами и вздохами. — Есть медицинский инструмент, так называемый расширитель, — продолжает Ганнибал, раздвигая пальцы у него внутри. — Увлажнённый смазкой, он проскользнёт в твою попку удивительно легко — останется только нажать на ручку, и твоя узкая дырка примет любой, даже самый крупный член. Уилл удивлён, насколько изменилась лексика Ганнибала — не то чтобы он считал, что Ганнибал никогда не слышал подобных слов, но сейчас ошибки быть не могло. Это всё представление для Уилла: он хочет задавить его грубостью, чтобы сам Уилл, пресытившись, отказался от подобных методов воздействия. — Я оставлю тебя так на часок, раскрытого, чтобы ты полностью подготовился к визиту гостей. — Тем временем пальцы скользят всё быстрее и увереннее, ощущения смазываются, так что Уилл не может сказать на ощупь, сколько их сейчас. — Им будет позволено видеть тебя, но тебе их — нет. А мне будет разрешено изучать всех, ведь это представление — исключительно для меня. Когда первый пристроит свой член к твоей сногсшибательной заднице и проникнет внутрь, я заставлю тебя смотреть мне в глаза, буду оттягивать тебя за волосы, чтобы видеть, как меняется выражение твоего лица, как ты стонешь и краснеешь, насаженный на этот огромный агрегат. Сейчас можно не открывать глаза, напоминает себе Уилл, когда Ганнибал действительно оттягивает его за волосы, по всей вероятности, изучая выражение, отразившееся на лице. А на Уилла и впрямь действует его терапия — он представляет чужие, грубые руки на своей талии и Ганнибала, наблюдающего, глумящегося над ним, над его слабостью и униженностью. Все эти разговоры об униженности и медицинской тематике снова возвращают Уилла в больницу, но на этот раз в обычную, а не в клинику для душевнобольных. Он опять оказывается на операционном столе со вспоротым животом, а Ганнибал укоризненно смотрит прямо ему в глаза. Ему больно во время каждой перевязки и невыносимо мерзко от чужих касаний, а Ганнибал стоит рядом и глумится над его слабостью. — Я буду смотреть, как его член беспрепятственно гуляет в твоей прямой кишке, а ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты можешь сопротивляться, но не будешь, потому что существуешь больше не для себя самого, а для моего развлечения и наслаждения. Каждый его толчок в тебе мне будет в три раза приятнее, чем если бы я делал это сам. Он вынимает пальцы, и Уилл ощущает долгожданную пустоту, сразу же понимая, что будет дальше. Он практически не удивлён, когда в него пихается не тёплый член, а смазанная смазкой пластиковая игрушка. По ощущениям не та, которую он приобретал для Ганнибала — эта скорее напоминает шарики. Его анус расширяется и сужается на каждом толчке, и Уилл думает, как же Ганнибалу приятна его дрожь, каждое мелкое подёргивание. Он думает, что Ганнибал и вправду может осуществить свою угрозу, с него станется отдать девственность Уилла кому-нибудь другому, лишь бы выиграть в их негласном соревновании. — Но я скажу, что моей ебливой шлюхе мало, что она всё ещё недостаточно громко стонет, и оттяну твою голову за волосы повыше, чтобы другой участник нашего спектакля тоже смог насладиться тобой. — На этот раз Ганнибал тянет его за кудри ещё сильнее, но тем не менее, аккуратно, не вырывая, а заставляя Уилла выгнуться. Уилл покорно сосёт пахнущие смазкой, но тем не менее чистые пальцы. Он уже не ожидает никаких новых подвохов, просто послушно выполняет, что ему велено. К своему собственному удивлению, такое состояние начинает казаться максимально комфортным — не ощущать ни за что ответственности, полностью положившись на чужую волю, отдавшись чужим рукам. — Он отымеет твой аккуратный ротик. Будет присовывать тебе по самые гланды, чтобы ты стонал и задыхался, закашливаясь собственной слюной и его спермой, когда он кончит в твоё горло. Он похлопает тебя по щеке, а меня поблагодарит за такую шикарную соску. Скажет, что за этот вечер, пожалуй, трахнет тебя ещё разочек. «Господи, Ганнибал, зачем ты это делаешь? Пытаешься говорить на этом сленге, думая, что воплощаешь мои фантазии. Но ведь это не твоя фантазия, и не моя. А я не могу выключить своё воображение и не могу попросить тебя прекратить всё это». Уилл заглатывает четыре пальца по самые костяшки, и Ганнибал пытается пихнуться в него ещё сильнее. Раскрытый с обеих сторон и с закрытыми глазами, Уилл попадает именно в то состояние, которое хотел для него Ганнибал: он чувствует член в собственном анусе и в собственном горле. Только вместо незнакомцев он представляет Ганнибала, несколько версий Ганнибала, имеющих его, как говорят, и в хвост, и в гриву. — Следующий перевернёт тебя на спинку и зарядит свой член в твою едва сжимающуюся дырку. — Ганнибал проталкивает в него игрушку глубже и глубже. Да сколько можно — пусть шарики стали меньшего диаметра, но реально по длине в него поместилось, как минимум, два члена. — Он забросит твои ноги себе на плечи и прикажет тебе раздвигать руками собственные ягодицы, чтобы он мог насладиться полной картиной, как ты растягиваешься вокруг него, как пульсируешь на каждом толчке. Рукой Ганнибал оглаживает его вход, и тут Уилл понимает, что этот паршивец впихнул в него игрушку полностью, оставив снаружи один маленький шарик. Давящий дискомфорт внутри, конечно, не сравнить с резкими разрабатывающими движениями до этого, но всё равно чувствовать себя заполненным таким образом, как минимум, странно. Как только он непроизвольно выталкивает игрушку на дюйм, властная рука тут же возвращает шарики на место. Уилл надеется, что это его сегодняшний максимум, он не вынесет, если Ганнибал придумает ещё какую-нибудь мерзость типа обещанного расширителя, ну или заставит Уилла пройтись с шариками внутри. — Ты будешь лежать на краю кровати обессиленный, пока тебя будут драть, иметь и сношать грубо, жёстко, без лишних прелюдий, как профессиональную бывалую блядь. Потом я опущу твою голову, запрокину вниз, чтобы в горло можно было проникнуть без малейших препятствий. Ты почувствуешь, как длинный толстый член не даёт тебе продохнуть, как, зафиксировав твою голову в руках, тебя натягивают снова и снова. — В это время Ганнибал опять ложится под Уилла и начинает целовать его взасос между фразами. Иудины поцелуи. — Я хочу, чтобы ты почувствовал себя потаскухой, насаженной на члены, как на вертел. Ебливой дрянью, которой нравится, когда её вертят и так и сяк. И Уиллу нравится, когда его вертят, нравится быть выставленным, униженным, выебанным толпой. Это то, чего он боялся, как и любой гетеросексуальный мужчина в здравом уме, но что теперь, благодаря Ганнибалу, кажется подарком. Он ощущает себя шлюхой, которую со всей силы натягивают на член, совершенно не интересуясь её мнением. — Я буду организовывать тебе такие вечера, Уилл, в зависимости от твоего поведения, как наказание или подарок. И буду испытывать редкий восторг, глядя, как тебя ставят раком и натягивают по очереди, как ты перепрыгиваешь с члена на член, а твоя попка переходит из рук в руки. Я буду наслаждаться тем, какой похотливой сукой ты оказался. Он плюёт на ладонь и размазывает слюну по члену Уилла, и с первой же фрикцией тот начинает не просто стонать, а чуть ли не кричать. Подаваясь вперёд, в поглаживающую его руку, он инстинктивно сжимает пластик внутри себя, и ощущения получаются дикими, странными. Уилл не может попросить не дрочить себе, более того, он желает, чтобы Ганнибал касался его снова и снова, вопреки всей сопровождающей боли. — Конечно, генг бенг предполагает предохранение, но вот кончать я им позволю на тебя везде. На живот, на спину, на оттопыренные ягодицы. — Второй рукой Ганнибал проводит по обозначенным местам. — Я разрешу им залить вязкой спермой твой рот, лицо и шею. В конце концов ты останешься обкончанной и растраханной подстилкой… Уилл на грани, он почти близок к финалу и готов кончить даже с этой штуковиной внутри. Пожалуйста, чуть-чуть, ещё буквально пару движений, он нетерпеливо подаётся в принимающую руку. Когда Ганнибал выдёргивает всю игрушку сразу, одним резким движением, Уилл действительно кричит, за что получает только смачный шлепок по заднице. — Не двигайся, — указывает Ганнибал, направляясь в сторону душа, и только это удерживает Уилла от слёз. Вернувшись, он протирает Уилла влажными салфетками, а потом возвращается на исходную позицию, укладываясь на спину и притягивая Уилла к себе. Уилл прижимается к своему мучителю, как к самому родному и близкому человеку, тянется к нему уже не ради секса, а просто с целью обрести долгожданный покой в его объятиях. Когда же Ганнибал опять приставляет палец к его входу, Уилл готов умолять прекратить, оставить его в покое. Он не умоляет только потому, что пообещал сам себе держаться до последнего, пока уровень боли не станет совершенно невыносим. Уилл знает, что Ганнибал не допустит этого, не допустит, чтобы был причинён серьёзный вред, поэтому можно отпустить себя и на минуту не думать о границах допустимого. Палец проникает внутрь. — Когда они уйдут, ты останешься лежать на кровати, потрёпанный, уставший и так и не получивший желанной разрядки. — Каждое лёгкое движение внутри отражается болью, но тем не менее она приятна. — И тогда я доведу тебя до оргазма в награду за то, что ты был моим послушным мальчиком. Я позволю тебе кончить только от моих прикосновений. Истерзанный их грубостью, каждое моё касание ты будешь воспринимать как подарок, ты будешь чувствовать меня более чутко, чем когда-либо. И действительно, лёгкие движения внутри — всего-то один палец — Уилл ощущает с тройной интенсивностью. Он надеется, что Ганнибал выдаст ему какой-то заживляющий крем после. Языки сплетаются в глубоком чувственном поцелуе, а тёплая влажная ладонь опять окутывает член. Уилл кончает так сладко, как, кажется, никогда в жизни, вот только после сладкого оргазма тут же идёт мучительная отдача. Слёзы прорываются мгновенно, вот он с нежностью выстанывает имя Ганнибала, а сразу же за этим рыдает, свернувшись в клубочек, только плечи подрагивают. Уилл обхватывает руками голени и тихонечко сопит носом в прижатые к лицу колени. Ганнибал сидит рядом и неспешно гладит его лицо и волосы. Руки настолько приятные и тёплые, что Уилл потихоньку утешается и даже решается потереться о ладонь Ганнибала, максимально подставляясь его ласкам.

***

Уилл не помнит, как сон накрыл его целиком, и не сразу понимает, что разбудивший его звук — это дверной звонок. Кто-то звонит так настойчиво, будто бы это вопрос жизни и смерти. Уилл всё ещё без одежды, но хорошо хоть, что его протёрли салфетками перед сном. Подбегая к двери, он заглядывает в глазок и видит Аньес. — Подожди, — кидает через дверь. — Сейчас оденусь. К удивлению, натянув первое попавшееся и открыв дверь, он встречается не с испуганной Аньес, а с привычной, улыбающейся и с подносом круассанов. Объяснение находится сразу же — минуя жутко скрипящий лифт, Ганнибал поднимается по лестнице, держа в руках свежие газеты. — Salut, Frédéric! — выдаёт Аньес, будто бы внезапно его замечая. Значит, её настоящее послание предназначалось одному Уиллу. — Проходите, дорогая, — приглашающим жестом провожает её Ганнибал, и Уилл не знает, прочёл ли он в её глазах то же, что считал сам Уилл — решимость. Уилл сидит на диване, согнув одну ногу в колене, а другую подвернув под себя — весьма удобная, но не слишком гостеприимная поза. Он думает, Аньес ему простит это, как и домашнюю одежду, ведь невооружённым глазом заметно, что он только проснулся. Трудно вспомнить, что было до этого, последнее воспоминание Уилла — групповуха, но это что-то такое странное и дикое, что не могло происходить в этой версии реальности. Вот рядом с ним сидит Аньес, домашняя, уютная, а Ганнибал на кухне заваривает чай. Упорно восстанавливая события в голове, Уилл приходит к выводам, что последние мысли — это его фантазия или просто дурной сон, но отчего-то настолько яркий. Аньес смотрит на Уилла и прощает ему вечернюю немоту и задурманенный взгляд. Он так и не спросил, зачем же она пришла. Когда звуки на кухне заглушаются сильным напором воды, Аньес решается заговорить, начиная с самого главного: — Я дала себе срок до конца недели. Её слова словно вытягивают его из небытия, и он понимает. — Чем я могу тебе помочь? — Спасибо, Джек, ты правда очень сильно мне помог, больше ничего не нужно. После короткой паузы она добавляет быстро и лаконично: — Я справлюсь. На кухне затихает шум воды. — Я сегодня не заметила твою смс и почему-то решила, что ты уехал, — говорит Аньес сдержанно, но Уилл ловит скрытый смысл её послания. «Я знала, что ты просто занят, но меня накрыло, я боялась, что ты уедешь, а без твоей поддержки я никогда на это не решусь». Уилл понимает и то, почему Аньес решила посвятить его в установленные сроки — она надеется, что Уилл не покинет её до назначенного момента, и знает, что, если не скажет ему, передумает. Пообещать что-то Уиллу — не то же самое, что пообещать самой себе, а нечто настоящее, материальное. Она ждала годами и просит подождать её всего неделю, пока она соберётся с силами, иначе недели снова перерастут в года, и птичка никогда не найдёт силы вырваться из клетки, в которую попала добровольно. — Я здорово сегодня отъехал в мир сна, — снимает напряжение Уилл и демонстративно потягивается. — Да, Фредерик говорил, что тебе нездоровится, — продолжает она разговор, переводит в безопасное русло. Интересно, а Аньес считала его состояние? Её взгляд настолько проницателен, что Уилл уверен: она знает. О криках и стонах Уилла, о его унижении, о смятых под ним простынях. — Завтра буду как огурчик. — Он улыбается, принимая чашку из рук Ганнибала и сразу же подносит её к губам. — Я бы похвалил твой чай, но ты настоятельно попросил меня не использовать больше обсценную лексику, а без неё комплимент будет неполным. — Фредерик, серьёзно? — смеётся Аньес. — Как у вас это получилось? Подели́тесь секретом. Неужели он так часто выражается нецензурно в присутствии Аньес? Или чувствует себя рядом с ней настолько раскрепощённо, что попросту не парится? А в той прошлой жизни Уилл ещё удивлялся, почему женщины относятся к нему настороженно. — Ему пришлось для этого обматерить меня в ответ, — выдаёт тайну Уилл, хитро улыбаясь. — И это было ужасно смешно для человека, который употребляет бранные слова впервые за тридцать или даже за пятьдесят лет. Ганнибал улыбается в чашку, и отводит взгляд от Аньес. Огоньки пляшут в его глазах, и Уилл знает, что эта фантазия ему не приснилась. Точно так же они сидели днём и рассуждали о том, как бы это произошло, а сейчас уже вечер, и на месте воображаемого гостя из далёких миров сидит Аньес, неторопливо попивая горячий ароматный чай. Для Ганнибала это всё ещё тайна, тайна даже для самой Аньес, но Уилл уже знает — она пришла для того, чтобы подарить им жизнь в другом, новом месте.

***

Каждый вечер он одевается ещё более тщательно, ожидая, что любая встреча с Аньес может стать последней. Прихорашиваясь перед зеркалом, Уилл примеряет на себя вещи, будто собирается ложиться в гроб — он думает, каким именно его запомнит Аньес. Думает, какой хотел бы запомнить её — с растрёпанными волосами или собранной прической, пахнущую мятой или вишней? Три дня они болтают о ерунде, избегая самой главной темы, но планируемый побег невысказанным вопросом зависает между ними, и Уилл волнуется, как в свой первый неудачный побег с Ганнибалом. Более того, его одолевает азарт охотника и наблюдателя — сильнее всего в жизни ему хочется узнать, успеет ли сбежать Аньес, и ещё сильнее, чтобы она всё-таки успела. Уилл поражается тому, что готов отдать пять лет собственной жизни, лишь бы она добежала. Только он не знает, отведено ли ему ещё пять лет, или они с Ганнибалом сгорят, погибнут раньше, их арестуют при пересечении границы или накроет спецназ во время охоты, на которую, конечно, они однажды решатся, и это решение будет ещё проще, чем секс. Охота — дикое удовольствие, которое они обязательно должны разделить. Аньес появляется на пороге в белом пальто, за несколько минут до того времени, в которое Уилл ежедневно выходит на прогулку. Он принимает из рук её сумку, а затем захлопывает дверь. Она еле заметно дрожит, и на губах — так и не вырвавшийся крик. Уилл вспоминает девушку на шоссе, которой нужно было обречь на смерть полдюжины человек, чтобы её наконец услышали. Аньес делает нерешительный шаг в глубину прихожей и застывает. — Багаж я сдала ещё вчера вечером, — говорит она. — Сразу после того, как купила билет на сегодняшний рейс. Посчитала самолет более надёжным, хоть его и проще отследить. Зато у меня не будет шансов передумать на полпути. Перчатки выпадают из рук на недавно вычищенный ковёр — эту неделю уборка для Уилла стала таким же ежедневным ритуалом, как время, проведённое перед зеркалом. Уилл берёт руки Аньес в свои, как брал когда-то руки Эбигейл, Ребы или Джорджии. Как жаль, что ни одной из них он так и не смог помочь по-настоящему. — Сегодня я написала Полю записку, положила в сумочку деньги и документы, — продолжает она, а потом её голос резко опускается, падает вслед за перчатками, вслед за её смешными надеждами. Сильная женщина, которую Уилл знал, становится маленькой и напуганной девочкой, которая хочет единственного — чтобы отец подхватил её на руки, поднял над землёй и спрятал в своих объятиях от целого мира. Сила Аньес собирается в слезинках, которые так и не решаются упасть. Позже, возвращаясь мыслями к этому моменту, Уилл признаётся себе, что уже давно знал, как именно следует её спасти, но сейчас он просто стоит и смотрит на дрожащую перед ним оболочку и тонет в страхе за маленькую умирающую девочку. — Джек, я не могу… Эта точка становится поворотной, после которой уже оба не могут остановиться. Аньес задыхается от собственных слов, от боли осознания: — Я только сейчас поняла, что хочу не просто уйти от Поля или уехать из Парижа, а исчезнуть вообще отсюда. Навсегда. Весь этот мир — он мне равнодушен, мне нет до него решительно никакого дела. Знаешь, Джек, если бы я любила кого-нибудь, судьба остальных людей не была бы мне безразлична, ведь мой любимый зависел бы от этой судьбы, был бы её частью. Возможно, тогда у меня не возникало бы в груди, не росло это дикое абсурдное чувство, что всё, чем терзаются люди, все их войны, победы и поражения — решительно не моё дело. Её белое пальто, такое же белое и чистое, как первый снег. Её сердце, такое же холодное, как горные вершины. Неужели за все сорок восемь лет жизни Аньес никогда никого не любила? Это ужасное, дрянное чувство, и Уилл знает, каково это — быть чужим, не принадлежать и не любить, поддерживать внутри себя иллюзию влюблённости, приукрашивая случайную симпатию. — Альпы… Альпы не спасут меня, там я буду одинокой дряхлеющей старухой. — Аньес тонет в мрачно-синих волнах океана, её лицо пропадает под дрейфующими льдами. — Джек, скажи мне, Джек, почему после человека должно оставаться тело — безобразное, уродливое? Тело, которое необходимо будет закопать в землю или кинуть в огонь. Когда я была молода, я была одержима телесной любовью, тянулась к ней, потому что это был запасной выход из клетки тела, сейчас всё утеряно. — Аньес, я не позволю случиться этому с тобой. — Уилл обнимает её за плечи, сжимает руками лицо, размазывая текущие слёзы. — Слышишь, этого никогда не случится, я обещаю. «Мы воздадим почесть каждой части тебя, ты даже не представляешь, Аньес. Мы будем наслаждаться тобой так интимно и так глубоко, как этого не делал с тобой ни один любовник в самые лучшие времена твоей молодости. Просто поверь мне, дорогая, мне надо, чтобы ты мне верила». — Ты не можешь спасти меня, Джек. — Она рыдает, уже не сдерживаясь, с головой погружаясь в пучины тёмной безысходности. — Единственный человек, которого я когда-либо любила, мёртв, и единственное, чего я сейчас желаю — быть рядом с ним. Руки сами скользят вниз, крепко смыкаясь на влажной от слёз шее, и она удивлена. На лице Аньес отражается паника, смешанная с ноткой безумного восторга. Аньес удивлена, хоть она давно догадалась, что собой представляет Уилл, удивлена несмотря на то, что она просила именно об этом. Она закрывает глаза и откидывает голову назад, потом распахивает их в приступе ужаса и закрывает вновь. Её ладони подсознательно смыкаются вокруг запястий Уилла, и коротко подстриженные ногти оставляют на его коже красные полумесяцы. Силой Аньес противится инстинктам и опускает руки вниз, отказавшись от борьбы, потом резко впивается в ткань его рубашки. Хватка ослабевает. Уилл держит её ещё несколько минут после того, как она теряет сознание, ожидая окончательной остановки сердца. Он знает, что если Аньес сейчас очнётся, у него не хватит сил на вторую попытку. Уилл не сможет убить её ещё один раз. Оболочка стала такой лёгкой, не сравнить с самой Аньес. Уложив её на диван, Уилл распахивает белоснежное пальто и прикладывает ухо к груди. Вместо холодного равнодушного биения — чарующая тишина. Уилл оказывается у горного ручья и слышит, как умолкли птицы в верхушках деревьев. После блаженного молчания сердца следует тревожная тягость гудков. — Salut, Jack! — слышит он в трубке уверенный и, как всегда, самодовольный голос Ганнибала. Уилл не находит в себе сил даже стандартно поздороваться. — Пожалуйста, сделай так, чтобы Поль не заходил сегодня в гости. Он слышит со стороны свой голос — сдавленный и ещё более хриплый, чем обычно. — Нет, сегодня мы не ждём гостей. — Ганнибал отвечает всё так же весело и даже чуток нахально. — А что, опять прорвало трубу на кухне? Или ты решил поэкспериментировать и прогуляться по дому в одних чулках? Уилл хочет со всей силы врезать Ганнибалу в челюсть. Дело не в гейских шуточках, которые стали их своеобразным фольклором, дело в том, что он всё понял.

***

Конечно, он всё понял. По сдавленному голосу Уилла, по его постоянно прерывающемуся дыханию. — Ну ты, конечно, молодец! Умудрился! — Обычно актёрского таланта Ганнибалу не занимать, но он всё равно старается, чтобы его голос звучал разочарованно и одновременно непринуждённо. — Тем более ты знаешь, что на днях нам нужно вылетать! — Ганнибал, пожалуйста, пригласи Поля и Аньес в оперу или театр, — продолжает Уилл. — Скажи, что пропадают билеты. Желательно подбирай под вкус Бернара, но там уж как получится, ты понимаешь. Интересно, какую афёру, помимо убийства, решил провернуть Уилл? Ещё одно убийство? Выходку с Полом Ганнибал оценил — правда, гораздо позже, когда они с Уиллом решили совместить траву и французскую поэзию. Несмотря на несуразность происходившего, да и общую абсурдность самой идеи, Ганнибал вынужден признать, что этот опыт был довольно забавным. Наиболее необычным и удивительным оказалось доверять, не бояться расслабиться и открыться в присутствии другого человека. Всё реже Ганнибалу приходилось «держать лицо» в присутствии Уилла, и это радовало. В этот момент от его умения держать лицо зависит исход всего дела, ну и их с Уиллом безопасность, само собой. — Ладно, давай ложись спать, — недовольным голосом он завершает разговор. — Я куплю тебе какое-нибудь жаропонижающее. Пусть голос Ганнибала раздражённый, но в глубине души он смакует фантазии о том, как именно Уилл сделал это, что чувствовал во время, целовал ли её губы перед самой смертью или уже после того, как её сердце остановилось. Он прячет телефон в карман, как драгоценное сокровище в шкатулку или как медальон с половиной сердечка — такой, как носят подростки. Ганнибал точно знает, у кого на шее висит вторая половина его сердца. Вспоминая последние слова Уилла, Ганнибал заходит в свой дворец памяти и листает недавно просмотренные афиши. В самом конце его каталога лежит визитка Бернара с пометкой о вручённом ему дипломе. Это ящик, в который попадают будущие ингредиенты изысканных блюд. В бегах опасно и неудобно держать обширную картотеку, поэтому Ганнибал ещё раз благодарит свою уникальную память. — Боюсь, Поль, вам с Аньес придётся посетить балет завтра вечером. Как вы смотрите на «Жизель»? — Балет больше по вкусу Лоре, но я подумаю, — отвечает Поль. — Благодарю, — смущённо продолжает Ганнибал. — Просто кое-кто пьёт слишком много коктейлей со льдом, в то время как на улице совсем не лето. — Что-то серьёзное? — сочувственно кивает Поль. — Нет, — Ганнибал невнятно машет рукой, будто бы отметая от себя лишние мысли. — Я не хочу, чтобы он ещё и в самолете кашлял, а если я пойду с вами, Джек на меня обидится за то, что я оставил его болеть в одиночестве. — Вы уже должны улетать? — Кажется, Полю немного грустно терять собеседника и компаньона, к которому он привык за пару месяцев. — К сожалению, — протягивает Ганнибал, внутренне довольный тем, что Поль не проявляет подозрительности. — Ребята, с которыми мы работаем, люди серьёзные, они не будут ждать, пока Джек отлежится на больничном. Подхватывая настроение Поля и тяжко вздыхая, он продолжает: — Конечно, жаль, я так привык за это время к Парижу и к вашей компании. Я обязательно оставлю визитную карту, когда буду уезжать, быть может, волей судьбы вы однажды окажетесь в Соединённых Штатах. Поль улыбается, но его улыбка значит: «Нет, уж лучше вы к нам». — В любом случае, если я соскучусь, всегда смогу увидеть вас на телеэкране, — подмигивает Ганнибал в ответ на невысказанное сожаление. — Слушать новости — всё равно что выкурить сигарету и тут же бросить её в пепельницу, — пожимает плечами Поль. — С той лишь разницей, что сигареты вредят, а новости навредить не могут, а сверх того, ещё приятно позабавят перед утомительным днём. — В новостях постоянные убийства, аварии, разрушения — вы считаете смерть забавной? — иронизирует Ганнибал. — Вы допускаете привычную ошибку, считая смерть трагедией, — возражает Поль. — Железнодорожная катастрофа, несомненно, кошмар для того, кто в поезде или у кого там сын. Но в новостях смерть значит то же самое, что в романах Агаты Кристи, которая, между прочим, самый великий волшебник всех времён, потому что сумела превратить убийство в развлечение, причём не одно убийство, а десятки убийств, сотни убийств, конвейер убийств, совершённых для нашего удовольствия в истребительном лагере её романов. Освенцим забыт, но из крематория романов Агаты вечно возносится к небу дым, и только чрезвычайно наивный человек мог бы утверждать, что дым этот — трагедия. Ганнибал смущённо опускает взгляд.

***

Он застаёт Уилла сидящим на диване, Аньес лежит головой на его коленях и слепо смотрит в потолок. На ней расстёгнутое белое пальто, чистое и изящно облегающее, ноги в сапожках произвольно свисают с края дивана. Уилл тоже одет с иголочки, и можно подумать, что в гостиной происходит фэшн-съёмка. Неестественные позы в сочетании с изысканной одеждой и лёгким светом создают ощущение, что Ганнибал изучает страницы модного каталога, а не смотрит на убийцу и его жертву. Он находит убийство Уилла изящным, достойным Парижа и Аньес, а главное — достойным тонкого вкуса самого Ганнибала. — Нужно забрать её вещи из камеры хранения, — говорит Уилл. Он смотрит не на Аньес и не на Ганнибала, а куда-то неопределённо вдаль. Ганнибал молча кивает в ответ. — Сделать тебе коктейль? — Да, на твой вкус, — соглашается Уилл, и в его голосе звучит облегчение. — Пока не позвонили в дверь. Ганнибал идёт на кухню и открывает бар. Пожалуй, какой-нибудь лёгкий привкус, с тоником и льдом. Сам он так и не привык к коктейлям, но зато научился готовить их для любимого и даже почти не вредничать, каждый раз нахваливая вкусовые качества вин. Он едва успевает окончить, как раздаётся телефонный звонок от Поля. По-видимому, решив не беспокоить спящего Уилла, он предпочитает тактично обойтись телефонным звонком. Записка Аньес, написанная спокойным, ровным почерком, удивляет Ганнибала разве что чуть меньше, чем самого Поля. Как Уилл убедил её это сделать? Сначала оставить последнее письмо к мужу, обеспечивающее им алиби, потом позволить Уиллу убить себя. Что он такого сказал Аньес, что на её безжизненном лице отпечаталось вселенское блаженство? Как же Ганнибал желает нарисовать её сейчас — куда сильнее, чем когда она стояла перед ним в лучах закатного солнца с приспущенным платьем. К сожалению, у них нет времени на скорбь, необходимо приободрить Поля и готовиться к отъезду. — Конечно, на двадцать пятом году семейной жизни у нас не было такой страсти, как в медовый месяц, — горько выдыхает Поль. — Но я не думал, правда, не думал. Поль подавлен. Ганнибал кладёт руку ему на плечо, но знает, что это служит малым утешением. Более того, Полю лучше всего было бы пережить падение в одиночестве, но раз уж он позвал Ганнибала, тот будет вбирать, впитывать, наслаждаться его скорбью. Ганнибал знает, что мучения Поля всего лишь слабый перекус, а настоящее лакомство — те дивные чувства, которые переживает сейчас Уилл. Столько времени Ганнибал томился ожиданием того, как Уилл распорядится своей живой игрушкой, что прямо сейчас, после долгожданного оргазма, пустой трёп Поля практически не может его задеть. «Мы скоро придём, приберись к нашему приходу и позвони мне», — набирает он сообщение. Уилл отвечает практически сразу: «Забронируй билеты. Спасибо». Ганнибал переходит на сайт и выбирает самые дорогие места, зная, что они с Уиллом точно не попадут на представление. — К сожалению, я не смог найти контакты человека в Париже, — сообщает Ганнибал, откладывая телефон. — У меня во Франции не осталось нужных связей. Простите, Поль. Он прячет лицо в сложенных замком ладонях и не рискует улыбнуться даже про себя, чтобы не сорвать должный настрой. Поль громко выдыхает: — Не передать мою благодарность, Фредерик, вы столько для меня делаете. Но сейчас вы не можете помочь. — Полиция тоже, — возражает Ганнибал. — Если вы придёте к ним с этой запиской, у них не будет оснований для того, чтобы возбудить уголовное дело. В обязанности правоохранительных органов не входит мирить рассорившиеся семьи. Если же утаите записку, а Аньес не смогут найти, факты сыграют против вас. Кому он рассказывает, разве Поль сам не съел собаку на тонкостях правовых вопросов? — Я не знаю, что делать, Фредерик. Поль действительно невероятно расстроен, будто узнал, что теперь солнце будет вставать на западе. Он крутит в руках записку, вновь и вновь по кругу перечитывая одни и те же строки. Ганнибал берёт его за руку, прерывая это бессмысленное занятие. — Поль, такое случалось раньше? Ганнибал пытается говорить ровным, уверенным голосом, вспоминая свои навыки психотерапевта. Его ловкости должно хватить на то, чтобы ближайшие сутки Поль ожидал возвращения жены вместо того, чтобы начать паниковать. — Нет, — отвечает он. — Аньес никогда такой не была, она никогда не угрожала уйти. «Ты просто этого не видел, Поль, то, что было заметно с самого начала. Закатывают скандалы такие, как Лора — они будут плакать, умолять или заставлять бегать за ними. Такие, как Аньес, не опускаются до угроз». — Мы даже не ссорились никогда! — восклицает Поль в сердцах. — У Аньес есть подруги, у которых она может заночевать или остановиться на время? — продолжает Ганнибал. — Подумайте, возможно, мужчина, к которому вы её ревновали? Их разговор прерывается телефонным звонком. — Дорогой, — Ганнибал специально использует это обращение, чтобы придать себе ореол открытости. — Я помню, что ты не хотел видеть гостей, но дело действительно срочное. — Пойдёмте, Поль. — Ганнибал приобнимает его за плечи. — Я сделаю вам чаю, и заодно попробуем выяснить, может, Аньес рассказывала что-либо Джеку. Иногда можно найти человека даже с помощью небольшой зацепки. Поль поддаётся неохотно, он словно весь оцепенел. Не плачет, а скорее расстроен, озадачен, удивлён, как добряк, которого совершенно неожиданно одурачили шулеры-мошенники. Под действием заботы Ганнибала он поддаётся, позволяет ему вести себя и чуть не забывает закрыть входную дверь. Они застают Уилла на кухне, в домашней одежде и с огромным шарфом вокруг горла. Красноватые глаза вполне могут сойти за признак простуды, равно как и заторможенный взгляд. Ганнибал пытается понять, что именно Уилл чувствует сейчас, но кажется, он закрыт не только от Поля, но и от самого Ганнибала. Ганнибал жалеет, что самый прекрасный момент потерян, упущен и сохранился в его памяти только модельной фотографией. Потом они будут разделывать тело, избавляться от трупа, но эта работа будет чисто механической, пусть и наполненной удовольствием от синхронности действий. Пик наслаждения, в который убийство превращается в искусство, уже в прошлом, и можно его только доставать из шкатулки воспоминаний и прятать обратно, пока фотокарточка окончательно не пожелтеет от времени. Непроницаемое зеркало. Уилл отражает Поля так легко, так тонко: его недоразумение, разочарование, удивление. Играет, попадая в каждую ноту нужного чувства. Ганнибал как будто забыл, за что влюбился в Уилла — за его чувственность, губительную и прекрасную одновременно. В их семье Ганнибал не единственный актёр, Уилл определённо не уступает ему по уровню — не переигрывает страдания и не отделывается подозрительным равнодушием. В одно мгновение Ганнибал ловит себя на мысли, которая довольно чётко оформилась во время его жизни с Беделией во Флоренции — ты не можешь выбрать, в кого влюбиться. Любовь либо приходит, либо нет, и никак невозможно ни вызвать её, ни удержать насильно. По всей вероятности, прожив три мирных года с Молли, Уилл не раз ловил себя на точно таких же размышлениях, раз в конечном итоге всё-таки принял их с Ганнибалом притяжение просто как неизбежную данность. Ганнибал ни разу не пожалел о своём покушении на Молли, равно как и не жалел о том, что она выжила. Судьбе свойственно самой выбирать, какой дорогой следовать. Как бы ни рад был Ганнибал видеть другую, ненастоящую, семью Уилла мёртвой, это совершенно точно привело бы к новым трудностям и барьерам в их общении, которых и так немало. Молли умерла сегодня, убита самим Уиллом, и это лучший подарок, который мог получить Ганнибал. Аньес и Поль не виноваты в том, что так и не смогли полюбить друг друга или же принимали за любовь то чувство спокойствия и комфорта, к которому в целом свойственно стремиться людям. Уилл захлопывает дверь в прошлое, Аньес захлопывает дверь перед иллюзией любви. «Ты же никогда её не любил». Эти слова так и вертятся на языке, вот только Ганнибал не знает, кому они скорее адресованы — Полю, Уиллу или им обоим. Когда Ганнибал подхватывает Поля и отводит в гостиную, чтобы подобрать успокоительное, краем глаза он видит, как Уилл нажимает вызов на телефонном аппарате, небрежно оставленном на столе. Через минуту их возвращает на кухню навязчивый звонок, и Поль разочарован, когда на экране высвечивается имя Бернара. Он нехотя берёт трубку, и на его лице написано замешательство — пусть Ганнибал с Уиллом и практически чужие люди для Поля, но, когда рушится мир, в их компании он чувствует себя более спокойно, чем с Бернаром. — Нет, я не звонил тебе, может случайно сбросил вызов. — Ганнибал прикладывает палец к губам, жестом приказывая Полю молчать. — Я сейчас в гостях у Фредерика. Ганнибал аккуратным, но властным жестом перенимает у него трубку: — Salut, Bernard! — радостно приветствует его Ганнибал, демонстрируя полную беззаботность. — Не желаете сходить на «Жизель» завтра? Джек прихворал, и у нас как раз пропадают билеты. В трубке слышится перешёптывания, потом звонкое «Oui! Oui!» женским голосом, наконец, Бернар опять возвращается к разговору: — Да, конечно, Фредерик, будем премного благодарны, всё равно на завтра не было никаких планов. Что я буду вам должен? — Угостите меня в следующий раз вином, — улыбается Ганнибал в ответ. — Я сейчас отправлю билеты вам на электронную почту. Bon soir! Сбросив вызов, он опять обретает серьёзно-уравновешенный вид. Всё прошло, как и планировалось — рыба захватила наживку. — Вполне вероятно, она ещё вернётся, если такого не случалось раньше, — поясняет своё поведение Ганнибал слегка ошарашенному Полю. — Сейчас не время каждому рассказывать о том, что произошло, чтобы не выставить себя в глупом свете. В понедельник в любом случае ей придётся прийти на работу, и у вас будет возможность обсудить ваши отношения. Ганнибал рассматривает едва заметные красные полумесяцы на руках Уилла. Как непредусмотрительно было бы попасться на таком. Но эти правила действуют в другом мире невинных граждан — в этом их готовы сцапать уже за то, что они Ганнибал Лектер и Уилл Грэм, сто́ит лишь пробить отпечатки. А к моменту, когда Поль сможет дойти до полиции, их уже не будет в Париже. — Я не могу столько ждать. — Поль бьёт себя кулаком по колену в абсолютном бессилии. — Во имя всех прожитых лет, дайте Аньес время подумать, — продолжает убеждать Ганнибал. — Даже если её решение останется неизменным, за вами выбор, как подать это событие своим знакомым. Я понимаю, как вам сложно, но не следует сейчас уподобляться Бернару, который засветил свой диплом осла перед всеми коллегами. Отличный ход, Ганнибал со стороны аж хвалит самого себя — у него получилось довольно прямо сказать Полю, что он осёл, не прибегая при этом к оскорблениям и, более того, утешая его в трудной жизненной ситуации. Поль и вправду ощущает себя вторым экземпляром дипломированного стопроцентного осла и пальцами сжимает переносицу, сдерживая приближающиеся слезы. — Поль, прошу вас, будьте благоразумны, — Ганнибал берёт его руки в свои, как привык делать с Уиллом, и со стороны этот жест выглядит слегка неуместным или чересчур интимным, поэтому Ганнибал решает сменить направление мыслей. — Джек, скажи, когда ты в последний раз разговаривал с Аньес? — Сразу после того, как позвонил тебе, — отвечает Уилл, не задумываясь. — Она пожелала мне выздоровления и сказала, что всё равно сегодня задерживается на дне рождения у коллеги. — Вы знакомы с её коллегами, Поль? Ганнибал прекрасно знает, что в тот момент, когда Уилл якобы разговаривал с Аньес, она была уже мертва. Поль отрицательно качает головой — видимо, он и вправду не особо интересовался личной жизнью собственной супруги. — Нужно переслать письмо Бернару, — внезапно спохватывается Ганнибал. — Надо же, я совсем о нём забыл. Вслед за этим он погружается в записи своей электронной почты.