Уездный город N

Ох, лето красное! Любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…

      Да ранние рассветы. Вот серьезно, какого черта? Почему-то именно в темноте на меня снисходит дурацкое вдохновение, и слова сами ложатся на бумагу, как будто я не пишу, а читаю уже написанное. Да и качество на порядок лучше того, что получается в короткие летние ночи. С чем это связано? А хрен его знает. Спросите что-нибудь попроще.       Я наполнил стакан до краев в очередной раз и тоскливо уставился в окно. Отчаянно цепляющийся за окно над моим мужик, одетый в одни усы, смотрел в экран моего ноутбука. Недописанная гла… да кого я обманываю, несколько таки написанных фраз из этой главы как будто укоризненно смотрели на меня. Мексиканское противостояние как оно есть. Конечно, в классической дуэли фигурируют три человека, а не два плюс компьютер, но это легко исправляется ударной дозой алкоголя, помноженной на депривацию сна. Рабочий рецепт, проверено годами тренировок. Правда, никто не гарантирует, что однажды, придя домой, вы не примите свою бабушку с подругами за поглощающих околехао из инкрустированных рубинами черепов и распевающих боевые гимны полоумных воинов маори и не забьете кого-нибудь из них электропогонялкой для скота, которую носите как раз для таких случаев… но риск вполне оправдан. По крайней мере, это делает жизнь — весьма унылую саму по себе штуку, между прочем, — немного ярче и интереснее.       — Открой окно.       Саня, получивший недавно гонорар за очередное стихотворение, занял стратегически выгодную позицию на диване и лениво докуривал очередную сигару. Этот злобный хорек давно завел привычку отмечать у меня все свои профессиональные успехи — не последнюю роль в этом играло постоянное наличие у меня этих самых сигар, кое-какого запаса крепких напитков и помещения, где их можно спокойно употребить.       — Зачем? В комнате и так прохладно.       — Ну, если ты в край осоловел со своим опусом, то напомню тебе: у тебя за окном висит мужик и что-то кричит. Но что именно — я не слышу       — А, этот? Ничего страшного, я умею читать по губам, — сказал я и бросил беглый взгляд в окно. — Ммм… не могу разобрать. Нечто среднее между просьбой о помощи и предложением продать ему бобра.       — С учетом обстоятельств, я склоняюсь к мысли о том, что первый вариант более вероятен.       — Не скажи. Я знаю этого засранца. Он работает в компании парашютистов — нудистов, которых сбрасывают с вертолетов и заставляют рекламировать контору по скупке бобров.       — Ты гребаный псих, если серьезно веришь в это. Я несколько раз постучал прикладом стоявшего рядом автомата по полу.       — А впрочем, твое предположение не лишено рационального зерна.       — Ты быстро ориентируешься в ситуации. И сейчас ты видишь за окном логичный этап в эволюции контекстной рекламы. В принципе, вся история человечества — это объективное развитие теории продаж от ударов дубиной по башке до сбрасываемых на дома нагишом рекламных агентов.       — Не буду спорить с тезисом, подкрепляемым подавляющей огневой мощью.       — Если бы динозавры умели так же быстро приспосабливаться к условиям окружающей среды, как минимум один из них стал бы президентом Соединенных Штатов.       — Или дописал твою тягомотину, над которой ты потеешь который час.       На этот раз от точного выстрела в лоб моего собеседника не спасло ничто. После этой фразы бедный ублюдок был обречен, как птица додо на марди гра.       — До ее сдачи еще месяц. Я могу позволить себе небольшой творческий кризис, если он не сулит сверхприбыли винному магазину.       — Ты предыдущий заказ — то хоть сдал?       — На этот выстрел ты опять сам нарвался, — я отложил в сторону автомат, оставляя своего гостя ожесточенно чесать лоб, — ты же знаешь, что нет.       Это была откровенно печальная страница в моей карьере. Небольшой рассказ о суперагенте, похищающем нейротоксин из-под носа у других суперагентов с боевыми хаски наперевес, шел хорошо… до тех пор, пока меня не заставили включить в него любовную ветку. Все попытки ввернуть ее оборачивались откровенным издевательством и, промаявшись с ней больше, чем с основной сюжетной линией, я был вынужден направить в редакцию письмо с извинениями и неотредактированным вариантом рассказа. Это было фатальной ошибкой: в следующем же номере некто под псевдонимом опубликовал его с настолько неуклюжей концовкой, что вся творческая интеллигенция Энска в знак протеста на следующий день заколотила все окна и двери редакции, облила их бензином и подожгла, словно это был хлев с коровами, больными сибирской язвой. Однако моя репутация все равно оказалась подмочена, а кошелек заметно похудел. Керуак разрешил бы все проблемы переездом в дешевый мотель и довольствовался диетой из кварты виски и божьего духа, но времена битников, увы, давно за бортом, и теперь такое бегство от проблем лишь немногим доступнее покупки собственного тропического острова. Здравая логика подсказывала, что надо скорее взяться за новую работу и при этом не завалить ее: по иронии судьбы срыв срока могут простить тому, кто не сделает этого ни при каких условиях, а тот, кому это по плечу, с почти стопроцентной гарантией может выходить из голубого троллейбуса и ловить попутку.       — Думаешь, что твоя химера выстрелит? Ауч! Опять?!       — Ты теряешь чувство самосохранения, дружище. А моя химера не просто выстрелит — это будет бомба! Она просто пока не хочет детонировать.       — Если бы ты был таким бомбистом у северян, то Пикетт имел бы все шансы нагнуть Союз при Геттисберге. Не думал заняться чем-нибудь полезнее? Говорят, торговля подержанными автомобилями без тормозных колодок сулит солидную прибыль…       — Для подобного бизнеса нужен стартовый капитал. А для стартового капитала — хотя бы стартовый пистолет. Мой автомат не годится. Им можно устроить панику, но когда дело дойдет до бойни, то его не хватит.       — Не могу с тобой согласиться. Лоб у меня болит знатно. Дай стакан. Я протянул коллеге стакан с виски, заботливо бросив в него кубик подтаявшего льда. Он не преминул использовать его по прямому назначению и приложил к горящему лбу.       — Ну я серьезно. Мы же в институте учимся, причем который год. Не пора ли нам монетизировать свои знания, приобретенные в нем?       — Этим я и собираюсь заняться, — с этими словами я повернулся в кресле лицом к Сане. — Спорю на сотку, что ты не вспомнишь название специальности, которую мы получаем.       Через минуту, спрятав заслуженную награду в карман, я вернулся к своей откровенно не шедшей работе. Застрять на стартовой шутке рассказчика — это надо уметь, даа… Может, правда, ну ее к черту, всю эту буковщину? Признайся хотя бы самому себе: мировая известность, крупные гонорары, необходимость отстреливаться от орд полоумных поклонников — явно не то, что ждет меня в будущем. Рано или поздно придет время остепениться, бросив эту Великую Битниковскую Мечту на дно Большой Бездонной Ямы; завести кур, свиней, жену и прочую живность — или вставать на работу к восьми на другом конце города, тихо ненавидя ее и так же тихо ожидая пятницы.       Вот именно что рано или поздно. Поезд в любом случае не уйдет без тебя, так почему бы не выкурить еще одну сигарету на перроне? Да и потом, негоже забывать о тех несчастных, кто не только читают мою писанину, но даже получают от нее эстетическое удовольствие. Уже за одно это бедных засранцев следовало бы удостоить своей искренней благодарностью — чего я обычно, по замечанию, обычно не делаю, но сейчас особый случай. Если время для работы еще не началось, то стоит хотя бы раздать долги и вернуть причитающееся всем, кого со мной по воле рока сводило. Конечно, не обходилось и без недовольных, но попадавшиеся мне хотя бы говорили дельные вещи. Порой даже слепая свинья находит трюфели. Уже за одно это и им стоит сказать спасибо. А как лучше может это сделать писатель, если не своими работами?       В любом случае, надпись «Вставить сюда шутку» продолжала мозолить мне глаза. Каким же бездарем надо быть, чтобы… Хм. А почему бы, собственно, и нет? Нет, прием, конечно, избитый, но все мы, как маленькие дети, любим избитые истины, не правда ли? Пусть рассказчик будет проклинать ленивого и невнимательного редактора, читатель и, как знать, зритель — смеяться над бессильным гневом облажавшегося чтеца, а я наполню бокал и подниму его за всех, кого мои работы не оставили равнодушными.       Скёль!