Ama e cambia il mondo

- Виктор, ты… да ты мразь! – Плисецкий сидит с градусником в руках. Рядом сопит полусонный Кацуки, чья температура тела… - Тридцать девять и три! Виктор! – «тигренок» рычит на Никифорова, который лишь пожал плечами. В силу особенности характера, он искренне не видит, в чем виноват и почему Юра готов загрызть его. - Я уже четвертый раз повторяю, что «извини, я не знал, что Кацуки болен»… И вообще, он ничего не говорил мне о том, как себя чувствует, - Никифоров грустно глянул на лежащий комочек одеяла, протянув блондину пакетик из «Авиценны». – Жаропонижающее, можешь даже антибиотик. - Да знаю я… Все, уйди, уйди уже! – Юра отвернулся от Виктора, чтобы просто не дать ему по лицу. Парень, возможно, и понимает, что по сути Юри сам виноват, что слег с такой температурой, но ведь… ну неужели не было видно серости его лица?! – Вот так оставь тебя дурака, - Плисецкий устало опустился в кресло. Парню по-прежнему шестнадцать, и нет-нет, да сходить в школу на переводные пришлось. И на тебе! Потирая глаза, Плисецкий сел на одно колено рядом с Кацудоном, погладив его по голове. Испарины на его лбу, нахмуренные брови, легкая дрожь, что заметна даже под двумя одеялами – и все потому, что Котлета захотел «погулять», вместо того, чтобы пить чертов амоксициллин! - Зачем ты прогнал гостя, Юра? – немного наивно спрашивает Кацуки, высовывая нос из-под одеяла. Одного. – Он же ведь правда не виноват… я сам ему не сказал! - Я тебе сейчас нос сломаю, понял? – взволнованный и раздраженный парень выдавил из оболочки пару таблеток-жаропонижающих и встал, быстрым шагом направляясь в кухню. Юрий понимает, видимо в отличие от Кацуки, что болеть в Питере – дело стремное, и причем очень, ведь если не задавить сейчас, промучиться придется еще с неделю-полторы. Но нет! Он ведь только недавно обрадовался, что Котлета не считает его ребенком… Ну, в понимании самого слова «ребенок». Он взрослый и самостоятельный. Вот. Парень вернулся со стаканом воды и таблетками в ладошке. Протянув тому сперва стакан, потом таблетки, Юрий снова сел рядом, правда уже на подлокотник. Это достаточно опасно: он может заразиться сам, однако, сейчас его сие не тревожит. Чувство ответственности за Кацудона преобладает, да и оказывается, заботиться о ком-то, кто не кошка и не дедушка очень даже приятно. - Бацилла ты ходячая, - выдыхает «тигренок», целуя больного японца в лоб. С него буквально течет пот, он просто горит, а Плисецкому сие словно не видно. Парень гладит его по груди, массируя немного затылок второй рукой. - Извини, тигренок, я правда не хотел, чтобы так вышло… - внезапно, Юри спрятался под одеяло и громко, звучно так чихнув, вытер нос и снова высунулся, смотря в зеленые глазища. У Юры были красивые глаза – правда, очень красивые, и несмотря на то, что Кацуки часто обращает внимание именно на эту деталь и когда-то даже считал «самыми красивыми» только чистые голубые глаза, с Юрио это представление немного поменялось. – Не волнуйся больше, слышишь? Я скоро… - Когда поправишься – тогда и поговорим. А сейчас спи, пока я не взял самоклейку и не склеил тебе веки, - грубовато фыркнул подросток, правда, все же улыбаясь. Легко так: горячая, просто полыхающая ладонь Кацуки греет его щечку, в то время как такая же приятная, но прохладная ладонь самого Юры приятно холодит чужую шею.