Цветы. Просто цветы.

      Руки британца взлетели и обвили его шею, а Иван, в свою очередь, судорожно, но с какой-то необъяснимой нежностью сцепил пальцы за спиной Артура; наклонив голову, он искал губами его губы, и, наконец, нашёл.       Надо признаться, не виделись они почти неделю. Однако Франциск Бонфуа, о, самый лучший лучший друг на свете, согласился сегодня заменить Ивана на работе, а «надоедливый лягушатник» дал наконец Кёркленду отпуск. И... Всё было и есть гораздо проще, пока эти двое не знают, что это один и тот же человек. — Как на работе? - Никаких приветствий, что вы! Любитель позанудствовать и покопаться в чужих счетах привык ставить вопросами впросак сразу же, так, с ходу. Не имеет значения, что в этот момент происходит: вы можете целоваться при лунном свете, но Артур обязательно спросит что-то касательно заработка. Ведь это Артур, тут и сказать больше нечего. — А как у меня могут быть дела на работе, ты сам подумай? - Иван лукаво улыбается, про себя неоднозначно ругаясь и отмечая, что стоило бы ему уже привыкнуть в конце-то концов. — Плохо или хорошо. - О, спасибо! Ты открыл глаза на истину, Арти. — Если бы они не шли замечательно, я не принёс бы сюда красивых цветов, дорогуша. — Ты их приносишь даже тогда, когда забегаешь на пять минут. Ты мне всучишь свои цветы, даже если я сам приду. Так что это не показатель, - фыркнуло придирчивое создание, стушёванно отводя взгляд. — Ой-ой-ой, - улыбается славянин, покрепче прижимая к себе Кёркленда и недвусмысленно щипнув его за бок. Тот молча отвернулся и сложил руки на груди. — Болван. — Привереда. — Остолоп. — Наглец. — Идиот! — Прелесть. — Чаю? — Да.

***

      День проходил лениво и неспеша, будто боясь спугнуть спокойствие, царившее в этом доме. Каждое действие, будь то совместное распитие чая или традиционное английское обсуждение погоды, происходило с натяжкой, медленно-медленно, будто секунда теперь шла несколько часов. Но, к несчастью для них, время нещадно двигается вперёд, а так хочется провести его рядом, бок о бок и кожа к коже, чувствовать большие, сильные руки у себя на плечах, чувствовать приятный запах бергамота, что всегда исходил от светлых и непослушных волос...       Только сейчас они поняли, что уже полчаса сидят на диване и обнимаются без каких-либо разговоров. Иван осознал это первым, когда услышал непонятный шепоток на ухо, и шепот этот явно был крайне сонным, при этом неся в себе какой-то очень интересный и познавательный смысл из разряда «божемойкакяусталотвсегоэтого» и «пожалуйстаникогданеоставляйменя, коммунистическаяорганизациянаножках, чёртбыпобралэтих»... И многое-многое другое.       Это было первое, что он понял. Вторым по счёту шло осознание того, что Артура он держит... Несколько странным образом. Как будто британец старался убежать, а сознание Ивана решило, что этому не бывать, ну и надо бы сгрести его в руках и посадить на колени, гладя по ногам. Идеальное расположение, учитывая что тему близости до данного момента они не затрагивали и как-то вроде бы даже не собирались, но... Но что-то пошло не так и губы Брагинского самовольно принялись целовать его шею. А потом он, то бишь Иван, Артура укусил. — Ты идиот?! - Прекрасное и приятное сонное шебуршание прервано адским визгом однажды укушенного, - Иван! Иван! Ты ответишь мне на этот душещипательный вопрос?!       Когда журналист ругается, Ивану он, конечно, нравится, но немножечко меньше. На несколько уровней.       Когда его милое чудовище орало, покрывая всё вокруг суровыми английскими проклятьями, каждое слово напоминало сердечный шлепок, а вернее — шлепочище по спине, и позванивало аристократической самоуверенностью абсолютной чистопородности. Позванивало в обоих ушах. — Хватит витать в облаках, огузокдураксволочьтыменянеценишь, Брагинский! Мне из тебя каждое слово выпытывать нужно, да?! Да хватит меня слюнявить, прости господи, что ты?!..       Нет, честно. Одними гласными можно было если не сносить стены, то хотя бы ломать его, Иванушки, психику. И рубить самшит. Кроме того, то был этакий звуковой эквивалент стремительно укорачивающегося бикфордового шнура. То бишь, за ним всегда следовал подзатыльник аки завершение прекрасной и трогающей за душу речи. — А разве нельзя? - Интересуется славянин, делая практически детское и очень уж наивное лицо. — Можно. Но это было больно. - Раздаётся в ответ, когда журналист пытается сползти с ивановых колен. Но ивановы руки этого ему не позволяют, подхватывая крайне логичное и очень любимое хозяином этих рук существо на руки. — Ивааан! - Британец испуганно хватается за цветочника, распахнув сначала глаза, а после зажмурившись от смущения в купе с неожиданностью. - Что ты снова?.. Ои, ладно, ладно. Неси. Куда-нибудь.       Мысли англичанина всегда были для Брагинского настоящей загадкой и головоломкой, разгадать которую, в общем, возможно одним единственным и понятным способом. Действительно сломать голову.       Он, конечно, высказывал мнение в большинстве случаев и делал это крайне откровенно, но частенько «нет» у него означало «да», «не хочу», соответственно, «хочу», а различные посылаемые Артуром намёки заметить (и правильно распознать!) мог только очень опытный следопыт, которым Ивану, кажется, предстояло неминуемо стать.       Где у Арти кровать он уже знал, потому что лежать и смотреть фильмы на ней стало традицией каждого воскресенья, которое эта парочка проводила обязательно вместе. Обязательно потому, что если одна из сторон делала намёки на занятость, вторая обязательно обижалась.       Опустить его мягко, нежно, на белые с зеленоватым оттенком ткани, взглянуть в ясные, большие и несколько сердитые глаза. Упиваться моментом было бы легче, не будь Артур Артуром, но никто другой Ивану не нужен и никто не мил так, как человек, которого именует он своим прелестным чудовищем.       Бессильно раскинув руки, британец отводит взгляд, судорожно выдыхает, взволнованно прикусывает нижнюю губу и ждёт каких-либо действий со стороны. Думать за дымкой времени и возрастающего возбуждения им обоим было просто-напросто лень. Иначе и не назвать. — Ты всё ещё пугаешься, когда я тебя трогаю. — У-у, - лежащий внизу легонько мотнул головой туда-сюда, надув губы и заливаясь краской. — Это не вопрос даже был, а утверждение. Я тебе противен, да? — У-у. - Снова раздаётся в ответ. — Я надеюсь, что это правда, Артур, - русский смущён сам и медленно наклоняется вниз, какими-то абсолютно невесомыми поцелуями покрывая любимую шею, - потому что я не хотел бы делать тебе неприятно. Особенно сейчас. Ты же понимаешь?       Кёркленд судорожно выдохнул и простонал. Ивана бросило в жар.       Раньше, в совершенно любых отношениях, будь то простое знакомство, дружба ли, русский никогда не проявлял инициативу. Он привык плыть по течению, услужливо улыбаться и поддакивать. Ему никогда не хотелось ещё раскрыть человека, каждую нутру его, дышать им, упиваться моментом, шептать слова любви. Никогда, до этого момента, он даже не задумывался о том, что способен на какую-никакую романтику и столь искреннее чувство безграничной привязанности. Артур откидывает голову назад, давая тем самым больше воли Брагинскому, открывая пространство для поцелуев, шумно дыша, прикрывая глаза, совершенно на автомате позволяя себя касаться. Ни одного слова, только тяжёлое дыхание, шуршание снимаемой одежды, тиканье часов, что в привычном темпе отмеряли ход времени. Сколько сейчас, кстати говоря? Хотя какая вообще разница? Сейчас время никого не заботит.       Этот британец был придирчив и скуп во многом, но только он мог так чудесно рассказывать сказки, так мягко гладить по спине, так мило краснеть и так восторженно улыбаться в редкие минуты радости. Когда он говорил, слова казались прикосновениями бархатной ткани к сердцу, согревали и ласкали душу, заставляли чувствовать себя нужным и важным. Поцелуи спустились на живот. Он не помнит, когда с него сняли одежду и куда эта одежда испарилась. Возможно она висит на люстре, ну и пускай, пускай, наплевать на одежду, на всё прочее, совершенно. Лиловые глаза проникают в душу, два пальца русского оказались во рту, а затем скользнули вниз. Тело сводит сначала неприятной, но после терпимой судорогой, что-то инородное растягивает и заставляет сердце биться шустрее и стремительней, и, без воли британца, тишину разрывает стон.       Одиночество не всегда мучительно, но и никогда ты не находишь в нём полного удовлетворения, как бы ни старался и ни мучился над этим, никогда. Даже если человек от тебя отличается, любить его можно бескорыстной любовью, а ежели он отвечает тем же, все радости одиночества стремительно отбывают на второй план, как поезда, уходящие вдаль. Губы снова слились в поцелуе, отвлекая от происходящего, отвлекая от всего мира. Англичанин выгибается по-кошачьи, когда Иван, давно избавившись от никому и в помине не нужных сейчас штанов, приступил к самой главной части их сегодняшней встречи. Сладкие стоны разрезают оковы времени и царящей в доме британца тишины, темп становится быстрее и быстрее, доходя до своего предела, ноготки покалывают спину, но, даже если останутся следы, сейчас русский этого не чувствует.       Вселенная, брошенная и обречённая, бушует, ударяясь в неистовой ярости о стены, залетая в щели, но они не видят её гнева, поглощённые друг другом. И только одно слово на языке каждого. Мой.