Цветы. Просто цветы.

      Артур, неожиданно для себя самого, понял, что внешний вид существа в зеркале никогда не волновал его так сильно, как теперь. То есть при Брагинском.       Он действительно довольно долго (для особи мужского пола) сновал по комнате, решая, что же ему такого надеть, и параллельно с этим чувствуя, как собственная ярость на закорках его сознания встаёт на дыбы перед глупостями его же влюблённого сердца. Сколько не уговаривай себя стать менее сентиментальным и, как подобает мужчине, забыть всю комичность собственного поведения, выходит лишь хуже. И он, пожалуй, решил бы, что чокнулся совсем, если бы не приписал себе статус «психически неуравновешенный кретин» уже довольно давно, в тот самый злополучный день, когда пошёл устраиваться журналистом. Глупостей хлеще этой англичанин, к счастью, ещё не совершал. Пока не совершал. Но, как говориться, не всё потеряно. Это самое всё ждало его как никогда впереди.       Наконец, более-менее успокоившись, британец вспомнил, что прямо сейчас, за дверью, над остатками его

Великолепного-Любимого-Обожаемого-Боготворимого-Необратимо-прекрасного-И-вообще-Замечательного-Фамильного-Сервиза

вершится расправа. То есть нельзя назвать уборку расправой, вовсе нет. Но как-то горько было Артуру осознавать, что представители этого самого сервиза (чайник, две кружки и два блюдца) будут погребены, как простой мусор, в корзинке для оного. Ну, ничего не поделаешь. Не на кладбище же их хоронить и приписывать: «Лучшие друзья Артура Кёркленда. Служили ему, то есть дружили с ним, верой и правдой всю его сознательную (и не очень) жизнь, как до этого его родителям, их родителям и родителям их родителей. На клумбу не наступать. Цветы не поливать. Я сам.» Но не будем о грустном.       Англичанин, натянув на себя чёрный обтягивающий джемпер с открытыми плечами, снова повертелся придирчиво перед зеркалом и забавно фыркнул. Если бы вы смотрели на Артура со стороны, то поняли бы, насколько смешно сморщилось в этот момент его обычно непроницаемо-спокойное лицо: он скривился так, будто увидел какое-то мерзопакостное чудовище, не понимая, что выглядит в самом-то деле на редкость прелестно.       Сделав несколько раз вдох-выдох, бритт вышел из комнаты и вернулся на место собственного преступления. (Видимо, перед всеми фарфоровыми изделиями мира, он и провинился.) Улик не обнаружил: кажется, Иван всё убрал. А где, кстати говоря, русский?.. Кёркленду показалось, будто он похолодел от беспричинного, по сути дела, страха.       Запах заваренного совершенно недавно бергамота привлёк внимание опешившего журналиста. Он ещё разок неуверенно потянул носом, боясь, что ему просто показалось, и в конце концов побрёл на кухню. Иван восседал за столом,где в это время стоял второй чайничек, который был электрическим и использовался по утрам, чтобы время не тратить, и другая пара чашек. Сервиз тот же, только чашки целые. И чай в них тоже цел. Красота.       Славянин тут же поднял глаза на Кёркленда, тут же покраснел и тут же устремил взгляд обратно в пол. Плитка несколько отвлекала от мысли, что Артуру ужасно идёт всё чёрное, обтягивающие и открывающее худенькие плечи. Но не очень, на самом-то деле, она и отвлекала. Разве что совсем чуточку. — Мне интересно, кто тебе, Брагинский, разрешил на моей кухне хозяйничать? - Презрительно уронил Кёркленд, изо всех сил пряча смущение и робость. — Меня немножечко не устраивает, что ты зовёшь меня по фамилии, Артур. - Приторно-сладко протянул русский, словно надув губы. — Ладно, ладно... Но всё-таки мне интересно, ты что, рылся по шкафам? - Продолжил англичанин, который был настолько англичанином, что вопросы чая и его приготовления будто бы волновали его гораздо больше, чем сам собеседник. Мы-то знаем, что это не так, но сердитого буку Кёркленда не остановить — он до сих пор отказывается поверить в то, что сам такого общения не против. И что Иван ему жутко симпатизирует. — Ты, дорогой мой, оставил заварку на столе, - дружелюбно улыбнулся Брагинский, и забавные ямки выступили на его щеках, - так что труда не составило обнаружить там же ложку и приготовить чай. — Ты его не посластил, надеюсь? — Нет, я без сахара пью. — Чудесно. - Артур рухнул рядом на стул, посидел минуту в молчании, обдумал сказанное и добавил тихо: — Спасибо... — Да ладно тебе, - одно слово вызвало у Ивана множество приятных эмоций, да и на британца смущённого смотреть было более чем приятно, - чай твой, дом твой. Пожалуйста!       Солнце неожиданно показалось в окне. Светило оно сегодня особенно ярко, по-весеннему, и не действовала на него неоспоримая сонливая погода Туманного Альбиона. И даже Кёркленд сам улыбнулся, жмурясь от света, который ударил ему в глаза. — Ой! - заговорил он. - Слишком ярко, надо закрыть шторы... - Поднимаясь с места, журналист уж было замельтешил перед окном, как его остановил голос славянина, который завороженно пялился в сторону Кёркленда. — Стой, не надо закрывать. — Да почему?! Я ослепну, я... — Твои волосы жутко красивые на солнце.

***

— У англичан чай по вечерам — самая важная трапеза, правда? - В полумраке комнаты, который постепенно сгущался, глаза Брагинского странно поблёскивали, и Артур уже далеко не в первый раз смутился этого прожигающего взгляда, утыкаясь в чашку. - За чашкой чая многое происходит. Думаю, это потому, что посидеть за чаем, потолковать так можно чуть ли не в любое время, вот как мы сейчас. А от разговоров жажда усиливается. — Ты должен был уже привыкнуть, - отозвался собеседник. - Должен, потому что иначе тебе неприятно будет у меня здесь гостить. Чай это вещь, без которой я не могу говорить, думать, работать или делать что-либо другое. — Оу, ну не волнуйся, - ничуть не смущаясь, сказал Иван. - Привыкну. Потому что надеюсь, буду у тебя частым гостем. Артур усмехнулся. — В моём обществе тебе наскучит. Я вообще поражаюсь, как ты высидел здесь два часа. Вы, русские, правда слишком стойкие; я думал, разговоры о политике тебя утомят, как мальчишку, - признался он. - Терпеть не могу вести себя благонравно. Во мне сразу просыпаются самые зловредные качества характера... Я уверен, что ты уже давно от этого в ужасе. Разве нет? — Да нет, что ты, - весёлая улыбка преображала лицо Брагинского. По-английски он говорил отлично, безо всякого акцента, разве что "р" и "с" у него звучали раскатисто, словно в процессе разговора он мурчит, как большая кошка, - ты хорош как есть, со всеми своими фырканьями, цоканьями и прочими проявлениями недовольства всем существующим во Вселенной. — Это мне надо комплиментом посчитать, а? - Глаза Артура вспыхнули очаровательным лукавством. - Ещё натерпишься, честное слово. Я уж преподам тебе урок во всех лучших своих традициях. И не делай, пожалуйста, вид, что хорошо меня знаешь, - робости он старался не поддаваться, как бы ни было ему не по себе, - тебе известна лишь парочка цифр - возраст и то, что я журналист. Тебе вот, кстати, сколько лет, а, Брагинский? - Ухмыльнулся он, отставив пустую чашку на столик (С момента с чайником и чаем прошло уже достаточно времени, и парочка перебралась в залу, где гораздо более уютная обстановка). - И почему ты цветочник? Стал бы важной персоной здесь, устроился. Или решил, как старикашка, отдаться бессмысленному садоводству? — Какая дерзость! Для старикашки я ещё молод, мне почти тридцать. — Разве? А я думал все пятьдесят! - Кёркленд игриво фыркнул, разворачивая фантик какой-то сладости, оглядел его сбоку внимательным, змеиным взглядом: да, оказывается, кожа его — юношески гладкая и чистая, нет ни морщин, ни шрамов вокруг глубоко посаженных искрящихся глаз. - Ладно, верю тебе на слово. Но, по-моему, всё равно много, мне ведь двадцать три. А я преуспеваю не хуже вашего! — Ты чудовище! - улыбнулся Брагинский. — Да, наверное. Мне так говорили и братья, и коллеги, и та женщина, с которой я утром столкнулся. Вот только не очень ясно, знаете ли, кто из вас что понимает под этим словом. Будешь любезен, о светлейший, растолкуешь свой вариант? - Хмыкнул он, блещущий гордостью и духом непокорства.       По правде говоря, Артуру надоела уже эта игра в "гордую амазонку". Он лишь не хотел попасть впросак со своей сентиментальностью, не хотел позволить Ивану затронуть темы личные, не хотел сближаться (по крайней мере, ему так казалось), и потому балансировал меж присущем ему сквернословию и чувствами, которые готовы были вот-вот прорваться наружу. Короче говоря, ему хотелось, чтобы Иван ушёл сию же секунду. И вернулся на следующий день. И так, пожалуйста, почаще.       Русский стушевался, опустил неловко глаза, с ответом он медлил. Разве можно на такой вопрос ответить по существу? Вряд-ли.       Устало, беспомощно и нетерпеливо Иван вновь посмотрел на британца. Ну что он сделает, если Кёркленд с таким характером? Здесь возможно лишь приспособиться. Вот заявит сейчас, что срочным рейсом едет в неведомые дали изучать на практике профессию стриптизёра и шпагоглотателя — и его, пожалуй, отговоришь только в том случае, если заплатишь побольше денег и подбросишь материал для некого гениального журналистского произведения. «Ох уж это милейшее чудовище по имени Артур. Сущая казнь египетская...» — Ничего против чудовищ не имею, не подумай, - наконец выдал он, - просто... — Ну ты говори, говори, - произнёс Кёркленд, надувшись, - я весь во внимании. — Да мне нравится даже. Характер у тебя убойный, вот. И в глаза ты шибко бросаешься с такими манерами, как бы блекло не был одет, - для Ивана это было лишь констатацией факта, в то время как бритт смотрел на него с некоторым изумлением, а кровь прильнула к его щекам. - Запоминаешься. Запоминается обычно что-то либо слишком хорошее, - продолжал славянин тихо, - Либо наоборот, плохое. А ты где-то между располагаешься. - Заключил он особенно вдумчиво. - К слову, красиво так. К месту в моей жизни.       Мысли Артура зародились где-то в районе поясницы и постепенно добирались до головы, пока он ошеломлённо закрывал и открывал рот. Вот оно как, значит! Вот так. А сказать, что любит и жить без него не может, слишком просто, что ли? И всем было бы легче, все бы на этой ноте поссорились и разошлись, обиженные, по углам. Сидели бы там себе мечтательно, в ожидании нового потока ощущений. Нет. Давайте засмущаем бедного человека, чтобы его прорвало. — Я тебе нравлюсь. - Заключил англичанин как-то холодно. - А ты мне нравишься. Я правда ещё не понял до конца, отчего так и какой чёрт тянул меня за язык, но... Надо ведь правде смотреть в глаза, да? И поняли друг друга без слов.       Конечно, давно пора что-то делать, куда-то девать свои чувства и мысли, раз так сложилось, что эти двое, пожалуй, слишком разные, встретились. Шанс, что из этого что-то выйдет, был один на миллион, но, как известно, именно подобным шансам, с несущественным процентом сбыться, суждено... сбываться.       Время было позднее. Телефон Ивана надрывался от бесчисленных звонков ровно до тех пор, пока сёстры его не позвонили французу. Тот улыбнулся каким-то своим помыслам во время этого звонка, звонко рассмеялся. «Простите, дорогие дамы, не стоит волноваться, я, негодник, Эвана задержал, мне здесь скучно одному... Нет, нет, разумеется, скоро придёт. S'il vous plaît!»       Русский чуть склонил голову на бок. Он делал так всегда, когда количество мыслей в ней перевешивало. Потом он судорожно выдохнул, и потянулся вперёд, придерживаясь за спинку дивана, на котором они с Кёрклендом, собственно говоря, располагались. Разрешения он снова не спросил. И, как и говорил Артур, целоваться совершенно не умел. Однако сейчас журналист засунул свои придирки куда-то в далёкое небытие и обнял своего гостя за шею, будто всё так, как должно быть.

***

      Погода стояла замечательная. Если вы хоть раз бывали в Лондоне, то должны знать: замечательной местные жители величают любую перечень погодных явлений, не включающую в себя ливень и туман.       Иван шёл по улице. В руках он нёс красивейший букет цветов, периодически поглядывая, не примялись ли лепестки, или останавливаясь перед интересующей его вывеской. Миновал апрель. Новый, пока ещё не испорченный грязью, фонарь показался за поворотом. Его там ждут.