Параллель

Can you hear the silence? Can you see the dark? Can you fix the broken? Can you feel… can you feel my heart? Ты можешь услышать безмолвие? Увидеть мрак? Ты в силах собрать осколки воедино? Ты чувствуешь… Чувствуешь душу мою? (original: Bring Me The Horizon — Can You Feel My Heart)

Впервые за несколько дней грозовые облака не громоздились над Уилтширом, а властвующий в это время дождь не обволакивал ландшафты Малфой-Мэнора. Но картина поместья по-прежнему вырисовывалась на фоне серых оттенков, что, надо сказать, даже подчёркивало величие особняка. Только заколдованная вечнозелёная изгородь резко контрастировала всему остальному. После второй неудавшейся попытки Волан-де-Морта поработить всё магическое и не только, Люциус и Нарцисса сократили число своих присутствий в Министерстве, на встречах деятельных лиц и всевозможных вылазках аристократического общества до минимума, коротая всё своё время либо в тихом обделённом вниманием поместье, либо в обществе крайне ограниченного круга лиц. Масла в огонь добавляла и Рита Скитер: ещё не перекипевшая пресса заставляла Малфоев быть тише воды, ниже травы. Такой фаталист как Люциус ещё с утра заподозрил, что этим днём всё пойдёт не тем привычным, уже приевшимся чередом. Не прошло и двух часов с восхода солнца, как в кабинете Малфоя-старшего, где он в общем-то и уснул прошлым вечером, возник домовик Уилки. Хлопок трансгрессии вывел Люциуса из идиллии, возникшей во сне, заставляя его рывком поднять опущенную на локти голову. — В чём дело? — недовольно пробормотал он, ещё не совсем проснувшись. — Уилки велено доставить вам письма — одно от господина Министра, а другое… — озадаченно прервал свою речь эльф, протягивая два белых конверта: первый был запечатан чёрной восковой печатью с изображением коричневой буквы «М», второй же — неприметно заклеен какой-то маркой. После того как мужчина забрал их, домовик поспешил испариться. — Чёрт… — вздыхая, выругался Люциус, вновь роняя светловолосую голову на стол. Он предположил, что письмо от Министра, вероятно, связано с переводом земель в Хэмпшире, граничащем с Уилтширом на юго-востоке, во владение Малфоев. Дела в Министерстве тяготили его не только потому, что он был вынужден вести себя бесстрастно перед Кингсли Бруствером, словно никакой войны полгода назад не было и в помине, но и потому, что Люциус был озабочен сейчас совершенно другим. Поднимаясь с кресла, от длительного неподвижного пребывания на котором большинство мышц затекло, он решил сперва уделить внимание письму, запечатанному маркой с изображением Лондонского Тауэра. Малфой-старший открыл конверт и, слегка нервничая, развернул сложенный вдвое лист. На нём было выведено всего несколько слов: «Всё прошло успешно. Вы были правы: это она. Принц». *** Обед, как и завтрак, Люциус был вынужден пропустить. И уже после полудня он был точно уверен, что сегодня абсолютно всё пойдёт под откос, не завися от его воли. Ведь в послеобеденное время он обычно или спал, или находился в библиотеке. В этот, казалось бы, ничем не отличающийся для кого-либо день, Малфою пришлось ехать в Министерство, ибо в письме от Бруствера было сказано явиться к часу дня в его кабинет, дабы обсудить перевод тех самых земель. И после вечно длящихся трёх часов, мужчины наконец пришли к общему согласию, а Министр всё-таки поручил переписать участок в Хэмпшире на Люциуса Малфоя II. На этих землях Люциус и Нарцисса планировали возвести новый кров и в скором времени переехать туда, никогда больше не вспоминая о Малфой-Мэноре, где произошли вещи, оставившие неискоренимый след в их памяти. Всё было так до октября этого года. До смерти Нарциссы. Сейчас же никчёмный участок в Хэмпшире не имел практически никакого значения для Малфоя-старшего — он лишь напоминал ему о потерянной способности к мечтанию и воодушевлению от целей. Об упущенной новой жизни, которую они с покойной женой так лелеяли. По приезду в особняк он зашёл в их бывшую с Нарциссой спальню и вытащил из коллекционной вазы красные розы, которые взрастила сама Цисса, также околдовав их заклятием неувядания. Люциус хранил цветы как реликвию, оставшуюся после смерти его жены. Он вышел на заднюю территорию Малфой-Мэнора и сжёг их. *** Последующие часы, ровно до десяти вечера, Малфой-старший провёл в библиотеке. Вокруг него воздвиглись горы книг. Он брал фолиант за фолиантом, бегло листая каждый и, не удовлетворяясь, кидал в бесконечно растущую кучу неподалёку. Он проделывал бы это всё последующее время, пока от усталости не стали бы тлеть страницы перед глазами. Но неожиданно раздался хлопок, как и утром. — Что ещё? Я занят, — рявкнул Люциус на домовика. — Вам прислали… Уилки очень сожалеет, что отвлёк хозяина. Отправитель был настойчив, — не договорив причину своего появления, стал оправдываться эльф. — Давай уже письмо и проваливай! — сорвался Малфой-старший, рывком скидывая со стола очередную книгу и поднимаясь с кресла. Уилки быстро протянул конверт и испуганно растворился в пространстве, словно в воде. Люциус вновь прошёл к столу, уселся в кресло и, откладывая конверт из неприятной на ощупь бумаги, потёр виски. Он закрыл глаза. На чёрном полотне замкнутых век ярко вспыхнул портрет молодой Нарциссы. Она смеялась и обнимала светловолосого паренька рядом с собою. В один миг образ мальчишки испарился, а лицо женщины изменилось: глаза её заблестели, уголки губ потянулись вниз — она заплакала. Нарцисса протянула руку вперёд и прерывистым голосом прошептала: «Спаси его». Люциус выпрямился и посмотрел на письмо, лежащее на краю стола. Оно было завёрнуто в тёмную шершавую бумагу, а на конверте не было никаких отличительных марок или пометок. Мужчина с подозрением нахмурился. Не зря это предчувствие чего-то плохого преследовало его весь день. Он вздохнул и на выдохе произнёс: — Цисси, помоги мне. Взяв несчастное письмо в руки, Люциус некоторое время помедлил, крутя его в руках. Взгляд серых глаз застыл, и он подумал о встрече с давним соперником, произошедшей пару месяцев назад. Отбросив злосчастные и ненужные сейчас воспоминания, Люциус всё же порвал плотную бумагу и развернул пергаментный лист. Эмоции на его лице взыграли водопадом, потому что слова, значащиеся крупным грубым почерком на пергаменте, несли в себе не угрозу, а холодный приговор: «Здравствуй, Люциус. Да, мне всё ещё известны правила вежливого тона. Знаю, что мне нет смысла подписываться, так как ты сразу поймёшь, кто это пишет. Не волнуйся, повторных уговоров с моей стороны не последует — ты сделал свой выбор. Но ты ведь знаешь мой кодекс, Люциус? Ты знаешь, что я всегда иду до конца. Это не значит, что в каждой игре я победитель. Ведь идущий до конца не обязательно выигрывает — он, по крайней мере, выживает. Поэтому я дам тебе весьма познавательную наводку и полезный совет одновременно: отменяй торжественный банкет по случаю восемнадцатилетия своего единственного наследника и заказывай панихиду. Если, конечно, кому-то будет дело до его смерти, в отличие от трагической кончины твоей жены. Да, я всё знаю, Люциус. Я знаю, что только ты стоял над её могилой во время похорон и не мог заставить себя поверить в то, что это происходит с тобой. Я знаю, что Драко не пришёл. Я его понимаю: после того, что ты сделал, я, наверное, даже попросил бы кого-нибудь применить ко мне „Обливиэйт“, лишь бы никогда больше не вспоминать, что у меня есть такой отец, как ты. Тебя даже отцом назвать сложно. Посмотри: у тебя ничего нет. Ни семьи, ни достойного потомства. Прими то, что ты последний из своего рода. Смирись с тем, что ты последний Малфой. И да, возможно, тебе стоит попрощаться с сыном и напоследок рассказать ему о том пророчестве. Возобнови воспоминания в его памяти. Это не одолжение и не просьба, Люциус, это — дельный совет. Пойми, какую ошибку ты совершил, когда дал отказ моему предложению. И передавай привет своему чересчур маггловскому приятелю — он мне неоценимо помог». *** — Твои несменные друзья всегда такие навязчивые? — поинтересовался Драко у Грейнджер, провожая Гарри и Рона презрительным взглядом. — Забота — это не навязчивость. Просто у тебя нет никого, кто мог бы показать тебе различие между этими качествами, — отвлечённо произнесла Гермиона, не смотря в его сторону. Колкость соскользнула с языка гриффиндорки, отлетая в разум Малфоя и порождая внутри обиду. Это было напоминанием о его жизни без цели и никчёмности существования в целом. Чрезмерная эмоциональность преследовала парня уже второй день. «Ну, хоть не ломка». Драко взглянул на часы — пять вечера. С самого начала не собираясь ждать появления мадам Помфри, слизеринец свесил ноги с койки и хитро посмотрел на Гермиону. Она лишь покачала головой. — Не хочешь остановить меня, мисс Справедливость? — А смысл? Себе же вредишь. — Гермиона пожала плечами, отчуждённо ища в его глазах сигналы эмоций. Никаких признаков — идеальная маскировка. При дыхании Драко всё ещё ощущал отдаленную боль в области груди, но остальные повреждения оставили его тело. Малфоя лишь мучали предельные сомнения по поводу исчезновения ломки, которая должна была сейчас разрывать его психическое состояние в клочья. Он старательно игнорировал малозначимые предположения, которые несли собою немыслимый вздор. Она не может быть тому причиной. «При чём тут вообще Грейнджер?» — спрашивал он себя. Он также многократно обругал себя в мыслях, что смел допускать столь неоправданные суждения, хоть и внутренние. — Так ты теперь такой позиции относительно моей жизни придерживаешься? — спросил Драко, надевая мантию. «Вот глупая. Противоречит самой себе». — До поры до времени, Малфой, — проговорила Гермиона, вновь не смотря ему в глаза, а настойчиво разглядывая свои ладони. — Сегодня в десять, на Астрономической башне, — услышала она слова, разом влетевшие в голову, когда он уже выходил за дверь. Как только его тело и, соответственно, душа покинули логово школьной целительницы, оставив дальше гнить там Грейнджер, Драко почувствовал что-то терзающее внутри себя. Он спустился по лестнице и, схватившись за перила, остановился. Волной дрожи прошёлся по нему озноб, связывая и запирая его разум в клетке. Что-то невидимое будто переломило колени, и Малфой упал на леденящий камень. Болезненные ощущения усилились в несколько раз, когда он попытался подняться, карабкаясь руками по стене. Это сработало, и Драко, раздвигая колючие ветки реальности, что до крови царапали кожу, отправился к подземельям. Ломка сковывала суставы на протяжении всего его пути до гостиной Слизерина, а инферно всё сильнее топил Малфоя в котле с огнём. Боль отняла способность к здравому мышлению — Драко даже не вспомнил о чарах невидимости, которые, к слову, были необходимы, ведь он был обязан дожидаться Помфри, а уже после её заключающего осмотра покинуть крыло. Открытый для всеобщего обозрения он проходил мимо кучки студентов, собравшихся после занятий в вестибюле, проковылял мимо профессоров Трелони, Флитвика, Слизнорта. Но, благо, внимания на него никто не обращал: все обсуждали статью из Пророка, поднявшую много шума. Что до Малфоя — он сейчас точно не был похож на человека, которому было до этого дело. В голове крутилось только одно: «Добраться до комнаты, добраться до комнаты…». Дрожь овладевала каждым движением, тело люто морозило. Чувство у Драко было такое, что он находился не в школе, а на глубине Чёрного Озера в середине зимы. Богиня Ловиатар также вносила сюда свою лепту, не побоявшись обрушить на бывшего Пожирателя внушительное количество своих даров. «Боль отрезвляет, приносит спасение и учит верить», — прозвучал женский голос сквозь белый шум в голове. Возможно лишь благодаря этому едва знакомому голосу, который подействовал на сознание Драко исключительно метко и был способен разрушить невидимые барьеры, перекрывающие пути к исцелению от игр Вселенной, Малфой смог добраться до гостиной. Слизеринцы встретили его равнодушно-недоумённым взглядом, но не сказали совершенно ничего, ведь только один вид блондина вызывал мурашки: движения были лихорадочными, глаза — пустыми, но одновременно полными слепой чумы и безумия, веки покраснели, а кожа лица приобрела ещё более бледный оттенок. Драко растолкал Нотта и Гойла, которые преградили вход в комнату старосты Слизерина, но никто из них не осмелился что-либо предъявить в его сторону. Мысли о мести Тео занимали одну миллионную часть вещей, волнующих сейчас растерзанное сознание Малфоя. Страшное слово «ломка» убила ещё оставшиеся, некогда нетленные эмоции парня, что сейчас переворачивал свою комнату в поисках зачарованного дневника — ключа к спасению от той самой ломки. Малфоя хватило лишь на одну фразу: «Сегодня. 6.00». Он судорожно выдохнул и закрыл глаза, смиряя неостановимую дрожь. По суставам будто прошёлся отбивной молоток, не раздробляя их полностью, но значительно повреждая. Драко не понимал, как ещё не свихнулся от настолько непереносимой болезненной агонии. Вестер ответил через несколько минут, но всё равно было так, словно он только и делал, что ждал, пока напишет Малфой. «Двойная плата». Парень, коем совершенно овладела лихорадка, стал метаться по комнате в поисках сундука. Вместилище золотых галлеонов находилось прямо перед ним, но Драко словно не видел его. Наконец, вздрогнув, он повернулся к стене, противоположной той, перед которой стоял несколько секунд назад, и увидел мерцания маяка спасения в виде черного сундука, словно подсказывающего обладателю тех невероятных денег, что хранил внутри себя. На часы Драко не смотрел. У самого выхода из замка его ждал неприятный сюрприз. Северус и Минерва не нашли лучшего места для обсуждения своих дел, а потому решили остановиться у огромных ворот, служивших путем к спасению для Драко. Мрачные мысли о том, что ему не удастся выбраться сегодня в Лютный переулок, заполнили разум. Малфой бегло пошарил по карманам наскоро надетой мантии. Палочка. Её не было. Как и времени, чтобы вернуться за нею. Выход был настолько близко, что даже можно было найти в этой ситуации иронию, однако Драко в данный момент точно не был на неё настроен. Неужели всё пропало? Он подумал, что, вероятно, не переживет сегодняшнюю ночь. Жуткие, заведомо лишённые успеха истории Вестера некстати проявились в памяти. — Драко! Слишком резкий звук протаранил барабанные перепонки, и Малфой поднёс ладони к ушам. Пэнси быстро преодолевала небольшое расстояние коридора, разделяющее молодых людей друг от друга. — Чего так орёшь-то? — прошипел Малфой, кивая в сторону директора и декана их факультета. Руки так и остались на уровне висков. По дороге сюда Паркинсон явно спешила: девушка захлёбывалась воздухом. — Так тебе нужна помощь? — протараторила она сквозь отдышку, вводя Драко в недоумение. Но его лицо не изменилось вслед эмоциям, а глаза оставались безумно-равнодушными. — С чего… Да. — Даже без часов парень подозревал, что опаздывает. А опоздание сулит скорейший уход его наркодилера — исчезновение спасения. Девушка кивнула и, глубоко вздохнув, вывернула из-за угла, входя в поле зрение профессоров. Они заметили её не сразу. Когда же Паркинсон подошла ближе, МакГоннагал прервала диалог, строго заглядывая в глаза Пэнси. — Мисс Паркинсон, что вы здесь делаете? Насколько мне известно, на прошлом собрании префектов было объявлено о закрытии этого выхода из замка. Действующим станет лишь центральный и новопостроенный. — Директор поджала губы, вспоминая, что Пэнси отсутствовала на собрании. Северус же с сокрытой ухмылкой наблюдал за происходящим. — О, миссис МакГоннагал! Хорошо, что мне удалось Вас найти! — Паркинсон притворно захлопала ресницами, как бы взволновавшись. — Забини и Нотт затеяли драку в гостиной Слизерина! Вы, как директор, просто обязаны, я извиняюсь за повелительный тон, но вы обязаны их разнять и пригрозить исключением! И как они посмели?!.. Пэнси буквально утопала в потоке лживых слов, заливая им рядом стоящих профессоров. Лицо Минервы вмиг изменилось на обескураженное. Она недовольно взглянула на декана факультета Слизерин, а тот лишь пожал плечами. Пэнси с замиранием сердца ждала ответных действий директора школы Хогвартс. — Ох… хорошо, мисс Паркинсон, пойдёмте. — МакГоннагал зашагала в сторону Драко, и Пэнси незамедлительно поторопилась за ней. Снегг плавно посеменил следом. А Малфой вжался в угол так, что, показалось, даже провалился сквозь текстуру тёмной мраморной стены. Получилось. Парень ринулся навстречу стылым порывам ноябрьского ветра. *** Она стояла на высочайшей точке замка Хогвартс и созерцала звёздное небо. Оно свергло тягучие облака ещё днём, рассыпав сейчас серебристые бусинки созвездий на своем тёмно-синем полотне. Гермиона любила это время суток, когда таинственная тишина ночи приобретала власть над всеми живыми существами и смиряла их дневной пыл, укутывая в одеяло безмятежности. В груди билось тихое: «Он придёт». Надежда жила в её сердце, растекаясь по каждой артерии. Надежда поддерживала в ней жизнь. Гермиона не могла объяснить это влечение. Она понимала, что не должна, что это неправильно и ей противен Малфой. Но на уровне подсознания всё было иначе. Будто её влекло к нему по чьей-то чужой воле. Она не могла даже осмыслить всё, что происходит с ней. Это было чем-то за гранями её разума, которые никто не охранял. Представление действительности Гермионы противоречило её чувствам. Что-то определённо шло не так, хоть и казалось, что всё на своих местах. Объяснимое было необъяснимо. Грейнджер потёрла ладони. Стало холодно. Она прождала его всего час. «Он придёт». Гермиона ощутила ту невидимую силу, что связала их в больничном крыле. Сплела их души воедино. Это было нереально, но она почувствовала. На что способно её сознание, давным-давно абстрагировавшееся от тела хозяйки? После того, как ей поставили тот диагноз, она стала больше мечтать. Настолько больше, что невольно превратилась в человека, живущего лишь в собственной непоколебимой реальности. Может, и сейчас сработала её привычка преувеличивать возможности истинной реалии? В полночь, когда холод уже внутривенно пробрался под её кожу, Гермиона наконец сдалась, отправившись в гостиную Гриффиндора. Девушка шла по ночным туманным коридорам, когда ей послышалось, она могла поклясться, небрежное шарканье ботинок. Грейнджер лишь ускорилась и спустя несколько минут оказалась в своей безопасной и уютной комнате Старосты. «Он не пришёл», — пульсацией прошло по её телу. *** Утром Гермиону сопровождало тяжёлое пробуждение. Прошлые два дня она пребывала в лёгком настрое, а сегодня убеждала себя в том, что это не связано с её совместным с Малфоем времяпровождением в больничном крыле. Гермиона уверила себя, что всего лишь устала от повседневной рутины, а в начале недели она вообще за раз выпила всё своё лекарство, лечебные свойства которого должны были препятствовать прогрессированию болезни, так что на данный момент не принимала таблетки, прописанные доктором, практически целых пять дней. Возможно, её усталость обусловливалась именно этим. Завтрашний субботний визит должен был исправить положение. За завтраком Грейнджер заметила кое-что. Так как пища снова не желала быть съеденной, Гермионе ничего не оставалось делать, как наблюдать за обстановкой, устоявшейся в Большом зале. Взгляд, конечно же, напросился упасть в сторону стола Слизерина. Но Малфой отсутствовал. И всё же, она заметила другого слизеринца. Теодор Нотт — так, кажется, звали его. Гриффиндорка хорошо запомнила его фамилию, ведь его отец был одним из Пожирателей, а вот имя вечно вылетало из памяти. Впрочем, в нём не было бы ничего необычного, если бы парень так откровенно пристально не пялился на рядом сидевшего с Гермионой Гарри. Нотт словно не упускал ни одну деталь в поведении Поттера: жесты, эмоции в какой-либо ситуации и выражение лица при этом. Жутковато, на самом деле. Грейнджер вспомнилась их прошлая встреча: нестерпимая боль, восьмой этаж, конверт в его руке. Что же такого важного нужно было отправить Теодору, раз он пропустил завтрак? Гермиона, как весьма любопытная личность, должна была загореться желанием выяснить всё. Но не в этот раз. Что-то было не так. Как будто она всё знала заведомо, оттого и энтузиазм ушёл в отставку. Несколько минут спустя сквозь открытые двери прошёл Драко. Надолго он не задержался: всего лишь приблизился к столу своего факультета, а точнее к Пэнси, и что-то сказал ей. В ответ Паркинсон пожала плечами и задумчиво проговорила несколько слов. Во время второй своей реплики Малфой поднял голову и устремил свой взор прямо на стол Гриффиндора. Пару месяцев назад Гермиона, с выражением отвращения на лице, отвернулась бы от его взгляда, изображавшего насмешку и презрение одновременно, но сейчас вовсе не пошевелилась. Даже не покраснела — это было бы глупо. На её открытое наблюдение за ним Малфой только ухмыльнулся и секундой позже вновь внимал лишь словам однокурсницы. Их беседа не продлилась долго — не прошло и пяти минут, как Драко уже отдалялся от стола своего факультета по направлению к выходу. «Ну, сейчас или никогда», — подумала Гермиона и встала, чтобы последовать за ним. На одном дыхании она прорезала расстояние до массивных дверей и вывалилась за пределы Большого зала. Малфой неторопливо шёл по направлению к подземельям. — Так ты таким образом развлекаешься? — громко произнесла она, останавливаясь в метре от врат, через которые только что вышла. Драко прервал шаг и обернулся. — Да нет, беседовать с Паркинсон — не очень большое развлечение для меня, — равнодушно проговорил он. — Грейнджер, чего тебе? Она нервно облизнула губы, не зная, что сказать. А хотя, подождите. Конечно же ей было что сказать, ведь по его вине она проторчала на холоде практически два часа! Гермионе вдруг стало тошно его видеть. — Просто хотела узнать, как поживает твоя совесть? Или… Ах точно, у тебя ведь её нет. — Невербально слова звучали увереннее, нежели вслух. Гриффиндорка встряхнула волосами, убирая их с плеч. — Это всё? Не хочу тебя расстраивать, но у меня есть дела поважнее, чем выслушивание твоих невнятных фраз, — недовольно произнёс он и, не дожидаясь ответа, развернулся, чтобы продолжить путь. Она в считанные секунды догнала парня и схватила его за руку, потянув назад. Драко мгновенно вырвался и отошёл на пару шагов от Гермионы. — Не прикасайся ко мне, — сказал он, смотря на девушку сверху вниз. Грейнджер сглотнула и еле слышно вдохнула кислород. — Или что? — дрожащим голосом поинтересовалась она, припоминая их стычку в Лютном переулке, когда эта фраза разрушила границы между жестокостью и здравым смыслом. Малфой не ответил, продолжая выискивать надлежащие эмоции в её глубоких янтарных глазах. Она опустила взор и еле заметно покачала головой. — Зачем ты позвал меня, если не собирался приходить? — тихо спросила она, обращая на него свой обвиняющий взгляд. Драко непонимающе нахмурился. — О чём ты говоришь? Куда позвал? — Малфой вновь отошёл от неё на шаг. Главное — держать дистанцию, чтобы не попасть под штурм её мятного аромата, который оказывал слишком сильное влияние на него. — Ты… сказал, что… Когда выходил из лазарета, ты сказал: «Сегодня в десять, на Астрономической башне». — Гермиона сократила расстояние между ними, сделав два шага. Сейчас взгляд Драко изобразил удивление. — Я ничего не говорил, — нервозно усмехнулся он и провёл по волосам. — Сказал, — твёрдо произнесла она. Гермионе надоело его издевательское отношение к ней. Пора было это прекратить. — Грейнджер, я ничего, чёрт побери, не говорил. — Раздражение и желание избавиться от надоевшей гриффиндорки начали возрастать. — О Мерлин, Малфой, неужели война не размыла ненависть между двумя факультетами? Почему ты до сих пор продолжаешь конфликт, который ни к чему не приведет? Но, надо сказать, я думала, ты умнее. Надеяться, что сможешь провести меня таким способом — просто фурор. — Знаешь, я провёл тебя, ничего при этом не сделав. Я думал, ты умнее, — произнёс он под стать ей и, наконец, поспешил покинуть её общество, а Гермиона уже не останавливала его, разом погрузившись в раздумья. Сомнение в своей правоте прокралось в голову, вызывая неприятные ощущения. Неужели всё это оказалось лишь притуплённой волей её пустых желаний? Желала ли она встретиться с ним наедине? Гермиона не могла дать точного ответа. Но знала наверняка: что-то происходит внутри её пошатнувшегося ретивого, внутри её сердца. «Если душа твоя страдает, скоро ты начнёшь видеть и слышать то, чего нет».