Параллель

If only I could see You turn myself to me Recognise the poison in my heart. There is no other place, No one else I face. The remedy, to agree, is how I feel. Если бы я только могла увидеть, Как ты обращаешь меня ко мне И распознаёшь яд в моём сердце. Для меня нет другого места, Ни на кого другого я не гляжу. Чтобы согласиться, нужно испытать то, что чувствую я. (original: Portishead — Machine Gun)

Блёклое солнце пряталось за холмом, а ветер, сдувший зелень с Запретного леса, врывался в раскрытые створки, когда Драко очнулся. Он почувствовал некоторую скованность мышц, но это не помешало ему осмотреть помещение, в котором он находился: по периметру располагались койки, а свойственный больничному крылу запах въелся в стены, отчего они слегка пожелтели. Рассудок постепенно возвращался к опустошённой от недавнего пробуждения голове, и Драко понял, что в комнате он не один. На кровати, что находилась подле его, покоилось бессознательное тело девушки — Гермионы Грейнджер. Несмотря на то, что солнце уже практически село, а помещение окутали скользящие сумерки, Малфой смог разглядеть засохшую кровь на её устах — еле заметная бордовая линия прорезала расстояние от уголка её губ до подбородка. Драко отвёл взгляд от Гермионы и ещё раз оглядел комнату, надеясь найти мадам Помфри. Её не было. Он вздохнул и ощутил давление в области груди. Видимо, Хогвартская целительница уже поработала над травмами и залатала их как могла. Парень невольно облизнул губы, которые оказались жутко сухими, и почувствовал неприятный привкус крови. Странности продолжаются: от утренней ломки не осталось и следа, даже наоборот — тепло уюта преисполнилось в сердце Драко, словно он оказался в нежных материнских объятьях. Малфой наконец почувствовал себя в безопасности, коей не проникался уже очень длительное время. Внутренне он ощутил, что пребывает на своём предопределённом месте. Однако, как только в больничном отсеке возникла тучная фигура мадам Помфри, это состояние выветрилось. Слизеринец вздохнул, молча ожидая вердикта, в итоге вынесенного ею насчёт его состояния. — Мистер Малфой… Вижу, вы уже проснулись, — сдержанно произнесла Помфри, останавливаясь у его койки и осматривая зелья, заполнившие прикроватную тумбу. — Когда я могу покинуть больничное крыло? — нетерпеливо поинтересовался Малфой с хрипотцой в голосе. Ему не хотелось оставаться здесь надолго. Перспектива провести с Грейнджер несколько дней тяготила его. — У вас вывих челюсти и небольшая трещина ребра. Ваш вопрос здесь не очень уместен, хотя я всё же отвечу: через дня два, не меньше. Зелья, конечно же, ускорят процесс срастания костей и устранят деформацию нижней челюсти, но даже на то, чтобы магия подействовала, необходимо время. — Она отвернулась от блондина и подошла к Гермионе, проверяя её состояние. — Странно… — Что странно? — спросил Драко. — Отдыхайте, мистер Малфой, я зайду позже. — Женщина в последний раз взглянула на него: на лице её отразились подозрение и сомнение. Через секунду она покинула двоих, при уединении которых проливаются сожаления, презрения и слёзы. Помфри не следовало оставлять их вдвоём — эгоизм и сострадание есть два взаимоисключающих понятия. Драко наконец имел возможность остаться наедине с собой, хотя это было не совсем так, ведь Грейнджер всё ещё присутствовала, мешая Малфою в полной мере оценить произошедшую ситуацию, а также вытекающие из неё последствия. Он снова повернулся к Гермионе и невольно стал её рассматривать. Она лежала на боку лицом к нему, а единственный забравшийся в комнату луч солнечного заката задержался на её волосах, вследствие чего они отливали жёлтым золотом. Её прозрачные пальцы немного подрагивали, как бывает, когда сон перетекает в быструю фазу. Неожиданно закрытые веки Гермионы дрогнули, а вместе с ними и по всему её телу прошла видимая дрожь, после чего девушка медленно раскрыла глаза. Драко быстро направил взгляд в потолок — только бы она не засекла его наблюдений за ней же. Гриффиндорка перевернулась на спину и, вздохнув, снова опустила веки. Не прошло и полминуты, когда она широко распахнула глаза и стремительно приняла сидячее положение, но тут же вновь улеглась на спину, болезненно скривив лицо. Её рука подтянулась к груди, остановившись где-то в области солнечного сплетения, и Гермиона повернула голову в сторону кровати Драко. — А ты чего здесь? — поинтересовалась она севшим голосом. Лицо девушки выглядело равнодушным: под ним она скрывала волнение. Малфой усмехнулся и покачал головой. — Неужто ты действительно рассчитываешь на моё откровение, а, Грейнджер? — ухмыляясь, поинтересовался он. Боль в груди хоть и была притуплена, она всё же была, но тем не менее он не желал показывать Гермионе своё истинное состояние. — Попробовать-то стоило. — Она пожала плечами и перелегла на бок, вновь оказавшись лицом к блондину. Заметив это, он повторил за нею. — У тебя кровь… — сказал Драко, приближая руку к своему подбородку. — Может быть, ты настроена на откровения? — Он легко улыбнулся, совсем позабыв о своем недуге. — Не думаю, — тихо ответила Гермиона. Она потерла то место, на которое ей указал Драко. — Вряд ли это поможет. Тебе следует попросить у мадам Пофмри салфетку или типа того, — заметил он, отворачиваясь от Грейнджер и заводя руки за голову. — Ты видишь её здесь? — с неприкрытым недовольством в голосе спросила девушка. — Нет. Но, возможно, в скорейшем времени она появится, тогда ты и сможешь исполнить своё желание. — Было ясно, что он издевается, хотя Гермионе показалось, что ему и вправду есть дело. — Это был риторический вопрос, — пробормотала она, закатив глаза. На этом их недолгий разговор имел место закончиться, но Малфоя съедала скука, поэтому он был решительно настроен продолжать бессмысленную болтовню только для того, чтобы развлечься и позлить по случайности оказавшуюся рядом с ним гриффиндорку. — Знаешь, а пролитая кровь тебе к лицу. Если бы ты была вампиршей, то однозначно сексуальной. — Игра началась, и только Драко были известны её правила. Гермиона зарделась, сердито посмотрев в его сторону. — Сочту за комплимент, — ответила она с чересчур наигранной улыбкой, которая как бы свидетельствовала о её скрытом возмущении. Парень понял, что двигается в правильном направлении и что этим вечером ему точно не будет скучно. — Тебе определённо подошла бы роль злодейки. Умная, внимательная, продумывающая каждый ход — ты могла бы стать профессиональным наемником, да… Но вот твоя жалость, твое желание помочь всем на свете — довольно большие препятствия. Малфой выбрал весьма тернистый путь к той самой теме, к которой они оба так боялись подойти. — Я должна попросить у тебя прощения за то, что я не такая, какой ты хотел бы меня видеть? — Гермиона поняла, к чему он клонит, и постаралась более аккуратно перевести диалог в другую колею. — Полагаю, — усмехнулся Малфой, подумав о том, что будет весело предоставить право Грейнджер побыть главным направляющим в их недюжинном разговоре. — Что ж, тогда только после тебя. — Она изобразила на лице полное хладнокровие, ожидая дальнейших действий со стороны слизеринца. — За что ещё? — За то же. — Обо мне разговор уж точно не шёл. — Он занервничал, но никакие внешние признаки не отразили того. — Всегда можно сменить тему, — обыденно произнесла девушка и направила внимание в потолок. — Но не всегда можно игнорировать ту, которая затрагивает самые потаённые уголки сознания. Не так ли, Грейнджер? — томлённый долгими размышлениями, надменно сказал он, усердно пряча обвинение в своих словах за презрением. Мышцы лица Гермионы напряглись: она потеряла свою маску равнодушия под давлением воспоминаний, оставленных тревожным диалогом и последующими событиями в том Лютном переулке, скрытом от каждого, кто боится за свою жизнь. Девушка уловила глазами прощальный луч; она хотела раствориться, стать ничем — превратиться в тот самый луч, что рассеивал тьму, но оставался таким недосягаемым. — Меня ничего не гложет, если ты об этом, — как можно твёрже произнесла она. — Врёшь, — усмехнувшись, ответил он. — Солнце садится. — И что это значит? Не… — Это значит, — перебила Грейнджер, не желая слушать продолжения его фразы, — что пора спать. Доброй ночи, Малфой, — небрежно пробормотала она и отвернулась от его пронзающих серых глаз на другой бок. Драко лишь беззвучно усмехнулся. *** — Мамочка, не оставляй меня здесь! Возьми меня с собой, пожалуйста! — ревела девочка лет пяти, хватаясь за руку молодой женщины, которая надевала шарф. — Гермиона, мы же договорились, что ты останешься со своей тётей Шарлоттой, пока я съезжу в больницу. Ты пообещала мне, что не будешь плакать, — присев на колени, Джин Грейнджер поравнялась в росте со своей дочерью и обняла её. — Мама, она очень плохая… Я не хочу оставаться с ней, — шептала девочка, продолжая плакать. Женщина в пальто отстранилась от Гермионы. — Всё будет хорошо. Я ненадолго: не успеешь оглянуться, как я уже буду здесь, и мы с тобой вместе поедем домой. Милая, твоему отцу нездоровится, и я должна привести ему то, благодаря чему он сможет поправиться. Ты же понимаешь это? Я не могу не поехать, — старательно уверяла мать свою дочь. Джин встала на ноги и, кивнув своей сестре Шарлотте, быстро вышла за дверь. — Нет, возьми меня с собой, я хочу с тобой, мамочка, пожалуйста… — отчаянно кричала ей вслед Гермиона, а девушка, стоявшая позади, взяла её на руки и понесла в гостиную. Шарлотта вдруг стала полной противоположностью той персоне, которую изображала в присутствии своей сестры. Она выпустила девочку из рук, и та упала на грязный ковёр. — Ненавижу, — пробормотала она сквозь зубы и исчезла в проёме комнаты. Гермиона забилась в угол и, безостановочно рыдая, попыталась не издавать ни звука, отлично зная последствия. Через несколько минут Шарлотта вошла в помещение с серым котом на руках, который зло шипел на свою хозяйку и, стараясь вырваться, царапал её бледную кожу. Девушка распахнула дверь на балкон и, швырнув хищника внутрь, поспешно закрыла единственный выход оттуда. Она прошла через всю комнату к письменному столу. Гермиона, наблюдая за нею, могла заметить её резкие движения и дрожь, проходящую по рукам. Шарлотта присела, лихорадочно шаря по обратной стороне стола и, наконец найдя то, что ей нужно, выдохнула, доставая обнаруженный предмет. То был пакетик с порошком. Лотти кинула его на стол, на котором лежали зажигалка и маленькая ложка. Щёлкнув колесиком, она прикурила непонятно откуда взявшуюся сигарету. Гермиона замотала головой из стороны в сторону, ещё больше вдавливаясь в стену. Лотти взглянула на неё сквозь дым, растягивая губы в пугающей ухмылке. — Нет, нет! Не надо! — завидев приближающуюся к ней девушку, Гермиона начала кричать. Шарлотта вытащила сигарету изо рта. — Ебучие дети… Это тебе за то, что кричишь, как резанная… Она схватила руку Гермионы и уже была готова впечатать окурок в её тонкое запястье, как вдруг балконная дверь магическим образом отворилась и оттуда выскочил кот, с визгом набрасываясь на Лотти… Гермиона раскрыла глаза, тяжело дыша. Этот сон был лучший из всех последних и оттого стал самым любимым. В остальных же были нескончаемые страх и ужас со стороны Гермионы и вечные ярость и нервозность — Шарлотты. Тьма сгустила краски вокруг её койки, но Грейнджер всё-таки сделала попытку разглядеть в этом сумраке парня, лежащего в нескольких футах от неё. К счастью или огорчению Гермионы, перед нею предстала лишь его спина. Следующие бесконечно длящиеся часы прошли в тщетных попытках гриффиндорки вновь окунуться в мир Морфея. Заснуть ей так и не удалось, поэтому в данный момент она встречала рассвет, ловя золотистые лучи и вдыхая в легкие утреннюю зарю, которая проникала в больничное крыло сквозь раскрытые створки, даря всему пространству опьяняющую прохладу. Гермиона перевела взгляд на Драко, всё ещё погружённого в сон, причём не очень хороший. Об этом можно было судить по его тревожной физиономии или по отрывистому дыханию. Возможно, ему снился кошмар. Девушка решила не упускать случая рассмотреть Малфоя в эту минуту, потому что в обычное время он был закрыт от неё щитом ненависти и не давал шанса подолгу вглядываться в его небесные глаза, в которых отражалось абсолютно всё. Он понимал, что Гермиона увидит в них ту беспомощность, тот страх перед реальностью. Увидит и всё поймет. Она потеряла счёт времени, пытаясь распознать в его чертах лицо зависимого от кокаина. Ни один дюйм его кожи, смахивающей на мрамор, не был осквернён зловредным веществом, которое содействует грубому и нечеловеческому поведению. На губах Драко всё ещё были следы его бурой крови — чистой крови. Гермиона легко провела пальцами по своим устам. По своей — грязной. *** Некоторое время спустя в уставленную кроватями комнату вошла Хогвартская целительница и, осмотрев Гермиону и Драко, который, к слову, уже проснулся, сообщила, что зелья подействовали быстрее, чем должны были. Также она добавила, что желательно было бы ученикам остаться в больничном крыле до завтра, но, увидев чересчур досадное лицо Драко, сдалась, сказав, что они могут вернуться к привычному образу жизни уже сегодня вечером. Гермиона поняла, что у неё остался последний шанс на разговор и какую-то развязку их слишком напряжённых отношений, и не собиралась выпустить его из рук прямо в пропасть раздора, на краю которой стояла, которая её неистово манила, но в то же время так страшила. Она поняла, что всё будет не так легко, как ей думалось, когда они пробыли в удушающей тишине больше двух часов. Возможность выяснить всё раз и навсегда теряла яркость оттенков, угасая с каждым мгновением. Периодически Гермиона пыталась что-то сказать, набирая полную грудь воздуха, но, ловя взгляд Драко, переосмысливала то, что хотела произнести, и понимала, что переоценила свои силы. А время стремительно ускользало из её сжатых пальцев. — Может, хватит? — Драко всё-таки не забыл о своем плане, суть которого заключалась в эмоциональной пытке для Гермионы. — Что? — возразила девушка, всем своим существом игнорируя упрёк в его словах. — Смотреть на меня так. Оставь свою жалость для домашних эльфов. — Я… Нужен ты мне! — Ещё как нужен, раз ты не можешь отвязаться от меня вот уже какую неделю. Даже в моих… — Он мотнул головой в сторону, отрицая про себя то, что отчаянно хотелось сорваться с языка. Грейнджер нахмурилась, но переспрашивать не стала, прекрасно понимая, что он ей ничего по этому поводу не ответит. — Откуда в тебе столько самолюбия? — удивилась гриффиндорка. — Иногда появлению новых качеств в человеке способствуют окружающие его люди. — Драко пожал плечами, убирая волосы со лба. — Теперь мне более-менее ясна твоя ненависть по отношению ко всему, — протянула Гермиона под стать собеседнику. — «Милая моя, я ненавижу людей, чтоб не презирать их, иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом». — Если ты пытался цитировать маггловское произведение русского драматурга, то у тебя это вышло до жути превратно. — Почему? — Драко сделал вид, что слова Гермионы его ужасно оскорбили. — Сказанная тобою фраза на самом деле была написана на французском. — Девушка усмехнулась его расстроенной гримасе. — Excusez-moi, но мой французский оставляет желать лучшего. — Наигранно-фальшивый акцент заставил Грейнджер рассмеяться, а Драко отчего-то не смог не засмеяться ей в ответ. И в один миг все переживания Гермионы исчезли. Мир потерял ход времени, застывая под его смех. Внутренний ураган напряжения стих, покоряясь его улыбке. Теплота, ныне поселившаяся между ними, залила собою сердце девушки, так что она потеряла связь с здравым смыслом. Момент, похожий на счастье. Момент, длящийся бесконечность. Но что это такое? Млечный путь неизмерим, но бесконечность не определяет его просторы. А вечный камень рано или поздно рассыпается в прах. — Это было не так уж и плохо, — между прочим заметила Гермиона, без желания заканчивать их только-только развившийся разговор. — Что это, Грейнджер? — сказал он, резко переводя тему. — Что? — не поняла она, нахмурившись. Всё опять идёт наперекосяк. — Разве тебе не кажется это странным? — уточнил он, не столько желая выяснить, что происходит между ними, сколько поставить её в неловкое положение. И, кажется, выходило довольно неплохо. — Если ты имеешь в виду наши посиделки здесь за странно дружелюбным диалогом вместо обрывочных фраз, то да. — И что ты скажешь в своё оправдание милой беседе с давним врагом своих друзей? Или всё же — твоим врагом, — Малфой специально подчеркнул последнюю фразу, лишая её вопросительной интонации. Это должно было стать повторным толчком, ведущим к щекотливой теме. — Скажу, что… Её вдруг прервали громкие голоса вошедших в помещение. Драко раздражённо вздохнул из-за потери момента откровений. Рон и Гарри лучезарно улыбались, подходя к ложе Гермионы, которая не отвечала им взаимностью. Так же, как и Малфой, она была расстроена из-за упущенного момента, но не по той же причине, что и он. Для неё это было, скорее, разговором по душам, тогда как Драко находил все это лишь игрой с её чувствами и хрупким сознанием, хоть и не догадывался, насколько её психика уже погублена. На деле же всё было куда сквернее, чем казалось… *** Несколько дней назад — Пожалуйста, не закрывайся от меня. Я же всё видел. Что происходит, Гермиона? Слёзы обжигающим потоком опаляли её щёки, когда она цеплялась за свою единственную поддержку в лице Мальчика-который-выжил. Он принял её объятья, крепко прижимая к себе и давая понять, что она не должна бояться показывать свою слабость, ведь он решительно настроен помочь ей справиться со всем этим. Гермиона не могла вспомнить сколько они так простояли, когда её неожиданно оглушил звон колокола, прокатившийся по замку и отбившийся от холодных кафельных стен. Она отстранилась от Гарри: перспектива прогулять Трансфигурацию её не устраивала. — Пойдём на урок, — произнесла она, кивая на его вопросительный взгляд, как бы говоря, что позже всё ему расскажет. Он обречённо вздохнул, понимая, что урока МакГоннагал избежать не сможет. Но вряд ли у него будут силы нормально мыслить после произошедшего, тем более учитывая то, что Гермиона так ничего и не объяснила. Когда они подходили к кабинету Минервы, на них налетел Рон, настойчиво расспрашивая об их внезапном испарении на время между первым и вторым занятиями. Все трое остановились в нескольких метрах от двери в класс. — Куда ты исчезла после того, как мы вышли от Снегга? — обиженно спросил Рон, обращаясь к Гермионе. — Я… приводила себя в порядок в дамской комнате, — быстро ответила она, с сожалением взглянув на Гарри. Его взор метался от Уизли к девушке, которая открыто тому врала. Взвесив все «за» и «против», Поттер ясно понял, что какой дорогой ему ни пойти, сухим не выбраться — дилемма на лицо. Он успокаивал себя тем, что тайна не его, а Гермионы, а потому он не мог давать себе права разглашать о произошедшем, пока Грейнджер сама не будет готова к этому. А она, судя по всему, таковой не была. Разумеется, врать Рону не входило в порядок вещей Гарри, но рыльце-то у него и так уже в пушку: об отношениях с Пэнси приходилось умалчивать, по её же желанию. Но кто сказал, что не договаривать и лгать — одно и то же? Именно поэтому, когда Рон вопросительно воззрился на Гарри, второй рассеяно пожал плечами, говоря, что всю перемену провёл в кабинете ЗоТИ. Рыжеволосый только мимолетно кивнул и, пожав плечами, развернулся, держа путь к кабинету Трансфигурации, при этом бурча себе под нос что-то про: «Вечно они от меня что-то скрывают». Гермиона спешно догнала его и, взяв под руку, принялась болтать о всякой чепухе, лишь бы отвести его внимание от каких бы то ни было подозрений по поводу её отсутствия. Она не думала о том, что эта мелкая ложь позже может поманить за собою целую вереницу обманов, что сплетутся в своеобразную паутину, в которую угодит она сама и, в попытках выбраться, завлечёт тех, кто готов ей помочь. *** После четырёх часов вечера Рон покинул общество Гермионы и Гарри, сказав, что собирается больше посвятить себя тренировкам, чтобы «не позволить змеюкам выиграть в завтрашнем матче». В вестибюле они разошлись в разные стороны: Рон отправился на поле, а двое остальных решили посетить самую уединенную и по совместительству самую высокую точку Хогвартса. Точнее сказать не решили, а Гарри настоял на этом. На высоте Астрономической башни преобладал ветер, который уже не просто служил навеванием легкой прохлады, а нёс собою холод, предвещающий скорейшее прибытие первого месяца зимы. Гриффиндорцы сильнее укутались в полосатые шарфы в цвет факультета и застыли у вида, открывающегося с башни. На сером полотне громоздились унылые облака, не вселяющие того настроения, что давали кучевые на голубом небе. — В такую погоду нужно сидеть за конспектами у камина, а не разлётывать до посинения на метле только ради победы над Слизерином, — пробормотал Гарри, вспоминая Рона. — А я люблю осень, — произнесла Гермиона. — Осень вызывает во мне грусть, я не спорю, но после худого времени непременно ведь следует хорошее, и это вселяет в меня веру в то, что после длительной печали всё обязательно вернется на круги своя. Гарри только хмыкнул, явно соглашаясь с позицией подруги. Сам он всё молчал: не мог подобрать слов и ждал, пока Гермиона соберётся с силами наконец сказать всё без настояния на этом с его стороны. — Как ты считаешь, Гарри, было ли у кого-нибудь детство хуже твоего? — с горечью поинтересовалась девушка, игнорируя нахлынувшие воспоминания. Поттер недоумённо взглянул на Грейнджер. К этой теме троица обращалась крайне редко — если вообще разговор когда-либо сопровождался рассказами из детства троих друзей. — Я никогда не сравнивал свою жизнь с чьей-либо другой, — ответил он, а Гермиона тихо шмыгнула носом и зарылась им в алый с золотым шарф. — Почему? — не найдя больше слов, спросила она. Подходить к теме прошлого отчаянно не хотелось, к тому же она понятия не имела, с чего стоит начать. — Мы никогда точно не знаем, какую историю имеет тот или иной человек, — у всех разный предел худшего. — Гарри пожал плечами. — Ты прав, — ответила Гермиона, а по её щеке скатилась невидимая слеза. Вместе с нею выходила та боль, нанесённая отголосками прошлого, которое ей так напоминали заслонённые мраком серые глаза. Она увидела кленовый лист, уносящийся порывами ветра в небо. Несколько секунд он кружил высоко: где-то на уровни башни или выше, а после Грейнджер созерцала его резкое падение зигзагом. Она облизнула губы и вздохнула так, что лёгкие свело, а в груди защемило. — Когда мне было лет пять-шесть, моя мать часто оставляла меня под опеку своей младшей сестры — Шарлотты… — на одном дыхании выдала Гермиона и, боясь потерять настрой, предпочла избегать долгих пауз, а потому продолжила: — Лотти, как она любила называть её ласково, — она усмехнулась. Гарри понял, что не стоит перебивать подругу. — Моё пребывание у неё обычно затягивалось на несколько недель. Я не знаю, где в это время была мама, помню лишь то, что мой отец сильно болел, а денег на лечение и лекарства не доставало. Ещё отчетливо помню, насколько сильно боялась оставаться с Шарлоттой. Она… в общем, тогда я не понимала причин её раздражённого поведения, но сейчас могу предположить, что, скорее всего, она баловалась наркотиками. — Чем баловалась? — Гарри всё же прервал её откровение, непонимающе хмуря брови. — Веществами, влияющими как на психическое состояние человека, так и на физическое. Проще говоря, веществами, которые «меняют» настроение на то, какое хотелось бы; это происходит, конечно, в зависимости от вида вещества. Некоторые сделают тебя спокойным и усидчивым, другие — совершенно наоборот, — она устало вздохнула. — Так вот, она баловалась наркотиками. Но когда простое баловство перерастает в частое употребление, происходит привыкание. Зависимость. Это значит, что без «чудесных» наркотиков нарушается привычная атмосфера жизни и, соответственно, организм требует дозы, без которой не сможет функционировать как обычно. — И без дозы появляются «сбои», из-за которых зависимый ведет себя раздражительно, — закончил Гарри, вникая в её слова. Хоть он и до сих пор не мог понять, к чему Гермиона клонит, рассказывая об этом, всё же слушал внимательно, стараясь не упустить ни малейшей детали. — Верно. Но иногда она вела себя не просто раздражённо, она вела себя агрессивно и, в буквальном смысле, как животное. Ты же знаешь, чем мы отличаемся от братьев наших меньших? Чувствами, Гарри. Состраданием, жалостью. Животные живут, прислушиваясь к инстинктам, плюя на окружающих. Ты понимаешь? Когда у Шарлотты не находилось дозы, она… — Грейнджер всхлипнула, балансируя на грани истерики. Слёзы сдержать так и не удалось, и теперь она захлёбывалась в собственной возвращающейся боли. Когда Гарри попытался притянуть её к себе, чтобы вновь успокоить, она подняла руку: — Нет, я закончу. Гарри, я даже никогда не могла рассказать матери об этом. На этот случай Лотти угрожала мне. Всерьёз угрожала. Ты можешь представить? Девятнадцатилетняя девушка кидается угрозами в пятилетку, которая является её племянницей. Но угрозы — лишь малая часть. — Гермиона, ты не обязана рассказывать то, о чём тебе больно даже вспоминать, — тихо произнёс Поттер, стараясь удержать её подальше от края, с которого начиналась смерть. — Прости, я… я правда не могу пережить это вновь. — Гермиона поднесла руку к лицу, будто сдерживая неконтролируемый поток рыданий. Пару минут она пыталась перевести дух, препятствуя частым всхлипываниям ладонью. Гарри не мешал ей и не говорил ничего. Лишь придерживал её за талию на расстоянии от себя, дабы удержать от падения в обморок или же в объятия огромных скал, подпирающих замок со стороны башни. — Этим летом, — продолжила она, более-менее успокоившись, — прекрасным июльским днём мне был поставлен диагноз. Знаешь, его мне поставили после того, как я попала к одному врачу, у которого состою на учёте и по сегодняшний день. Это случилось после одного случая… — Грейнджер внезапно запнулась, её глаза забегали по каменному полу. Гарри, казалось, ощутил волнение девушки, что просочилось сквозь её оболочку. — Гермиона? Я же сказал, что не настаиваю на деталях. Если тебе неприятно об этом говорить — не говори. Я не хочу, чтобы ты рассказывала через силу. — Он заглянул в её глаза с нежностью и спокойствием. Она кивнула. — Мне поставили диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Расстройство психики, причём очень серьезное. Как мне сказали, я не должна беспокоиться — лишь принимать какие-то таблетки и посещать каждую неделю своего врача. Они не сказали, что в ходе болезни случаются летальные исходы. Они не сказали мне, Гарри! Она вдруг вцепилась в его руки, повышая голос. Гермиона вновь замолчала на некоторое время, а кристальные слёзы не прекращали стекать по её щекам. Гарри прижал её к себе, тихо гладя по волосам. Его сердце будто обливалось кислотой: он всё же не являлся животным, что жило, следуя инстинктам. Он не мог игнорировать свою жалость, которая возникла по отношению к Гермионе, к той, которая всегда была сильнее него, удерживая на плаву и его, и Рона. К девушке, которая так сильно старалась заботиться обо всех сразу, что не успевала подумать о себе. Гарри хотел забрать боль от её прошлого, забрать её болезнь; он хотел, но не мог, и от этой тленной безысходности хотелось кричать, срывая голос. В этот момент Гарри пообещал себе, что не позволит ей сдаться, не даст умереть — он возродит и зажжёт тот огонёк, которым девушка в его руках сияла на протяжении всех лет, что они знакомы. И он будет гореть ещё ярче, чем до этого.