Параллель

When I feel the warmth Of your very soul I forget I’m cold And crying When your lips touch mine And I lose control I forget I’m old And dying Когда я чувствую тепло Именно твоей души, Я забываю, что я неприветлив И что я плачу… Когда твои губы дотрагиваются до моих, И я теряю контроль, Я забываю, что я стар И что я умираю… (original: Depeche Mode — Damaged People)

Вилка бренчала о сервизную тарелку, окаймлённую выцветшими синеватыми цветами. Мужчина явно не был увлечён ужином. Хотя, если судить по тому, как старательно он сортировал салат по овощам, могло показаться, что и был, но его астрал целиком и полностью находился точно не за обеденной барной стойкой небольшой кухни маггловского особняка где-то на окраине Лондона. Напротив стойки, которая располагалась вокруг новенького кухонного гарнитура в прованском стиле, хлопотала женщина. На ней был пурпурный фартук, а под ним скрывался вечерний наряд, состоящий из колгот в мелкую сетку и бордового коктейльного платья. Над высокой прической шоколадного цвета волос поднимался пар от только что приготовленной лазаньи, уходя куда-то под потолок. — Энн, когда же ты осчастливишь меня своим вечерним присутствием в доме? — устало поинтересовался мужчина, отрываясь от своего занятия. Верхние пуговицы светло-бирюзовой рубашки были расстегнуты, так же как и манжеты, а рукава закатаны по локоть. Он выглядел вымотанным. — Ты же знаешь, Вес, в пятничный вечер люди будто сходят с ума. Я не могу позволить им разгромить ночной клуб моего начальника, пока тот уехал просиживать шорты на Кипре, — проговорила женщина, ставя блюдо на стойку. Её руки украшали простенькое обручальное кольцо и браслет из белого золота. Вестер подарил ей это кольцо около двадцати лет назад, но казалось, что это было ещё совсем недавно. Ведь Энн, его жена, всё так же выглядела на те девятнадцать. Лишь незначительные морщинки на её слегка осунувшемся лице напоминали о том, что никто не молод вечно. — Может, завтра? — спросила она, развязывая фартук и вешая его на крючок у двери, ведущей в кладовку. — Я работаю завтра. — Вестер пожал плечами. — Что, до вечера? — Энн взглянула на часы, висевшие над широкими витражными дверьми, что открывали проход в сад. Стрелки на циферблате указывали на начало восьмого. — Да, кое-какие завалы в картотеке. — Ну, тогда воскресный день посвятим друг другу, — обнадёживающе произнесла она, быстро поцеловала мужа в щёку и прошла в коридор, останавливаясь у большого зеркала в толстой серебряной оправе. — Как там Эйдан? — поинтересовался Вестер с кухни. Женщина выглянула из-за угла. — Никак не могла разобраться в этой вашей совиной почте. И снова забыла название той школы. Попробуй сам ему написать? — Он скучает по тебе, — уже тише пробормотал Купер, но Энн то ли не услышала, то ли проигнорировала. Закончив с рассматриванием себя в зеркале, она надела тёмно-синее пальто в пол и, крикнув «буду поздно», скрылась за входной дверью. Их восемнадцатилетний сын, Эйдан, обучался в «Дурмстранге». Он был полукровкой, но, учитывая его стремление выделиться, некоторую страсть к Тёмными Искусствам и невероятную собранность, мальчика всё-таки взяли в школу магии и волшебства с военным уклоном. Или, возможно, здесь посодействовал сам Вестер, ведь его родители тогда ещё крутились в достаточно влиятельных кругах, если не наравне с Малфоями. Но, в отличие от Люциуса, Вестер не столь бредил идеей очистокровить весь магический мир. Также в противовес Малфою, Купер крайне негативно относился к политике Волан-де-Морта и к войне в целом, предпочитая мир во всём мире. Антивоенные убеждения Вестера положили начало раздору в его семье. Два года назад, когда вся магическая Великобритания содрогнулась от подтверждения воскрешения Тёмного Лорда, мать Купера, пожилая женщина с короткой стрижкой и властным строгим характером, загорелась желанием присоединиться к армии Волдеморта, потянув за собой мужа, — старца в полном расцвете сил и с крайне широкими познаниями в Тёмном Искусстве, который, несмотря на его внешний пугающий своим величием вид, был покладист жене и старался ей во всем услужить. Вестер даже иногда задумывался, было ли это следствием невероятной любви или же длительным воздействием заклятья «Империус». Его мать, Аделаида, с крайней неохотой приняла решение сына связать себя узами брака с магглой, но тем не менее приняла, хотя в большей степени придерживалась чистокровных взглядов, как, к примеру, Люциус. Однако Аделаида была несколько склонна к сентиментализму, а потому, видя как Вестер влюблён в Энн, решила не влезать в их дела, смирившись с выбором сына. А спустя пару десятков лет уже сам Купер не смог смириться с выбором родителей перейти на сторону тьмы и поддерживать войну. Возможно, семейный разлад случился бы и в день его свадьбы, но судьбе было угодно оттянуть этот момент, однако всё-таки, не стесняясь, неожиданно нанести удар позднее. Его непримиримость с войной послужила обрыву всех связей с родителями и ограждению от них Эйдана. Поэтому сейчас Вестер не имел ни малейшего понятия, что с его матерью и отцом, не жалея о своем решении уйти из семьи и поменять фамилию. Он также заставил и Энн изменить ту фамилию, доставшуюся ей при их свадьбе, и посодействовать устранению несчастного клейма, как он сам думал, из документов Эйдана. Окончив Хогвартс и повстречав Энн, Вестер пошёл на уступки ради своей жены: поселился вместе с ней в крохотную квартиру в маггловском квартале Лондона, что досталась ей в наследство от покойной бабушки, и устроился на работу на заправочную станцию. Его «Превосходно» по всем экзаменам Ж.А.Б.А. заняло почётное место где-то на пыльной полочке среди книг. Когда Энн узнала о его необычных способностях, то лишь слегка удивилась и ответила, что «всегда верила в волшебство». Она смогла разглядеть в своем муже потенциал и вдохновить его на окончание Кингс-колледжа по специальности «Психиатрия», потому что его стремление познать глубины человеческого разума превосходило всякое другое увлечение. Также Вестер был довольно опытен и очень даже неплох для своего возраста в искусстве легилименции и окклюменции. Поступление в один из самых престижных университетов Англии было бы невозможно без обязательного общего образования в обычной маггловской школе, но при помощи волшебства Купер всё-таки сумел убедить приёмную комиссию Кингс-колледжа, что они многое потеряют, не приняв столь одарённого студента. И сейчас он был довольно востребован в своей сфере, запрашивая за свой курс лечения около ста шестидесяти фунтов стерлингов. Благодаря удачно построенной карьере на, грубо говоря, пустоте и волшебных познаниях, Вестер смог заработать на собственный двухэтажный особняк вдали от слишком шумного сердца Лондона, поселившись где-то на окраине близ протекающей Темзы, также обеспечив своему сыну образование в Дурмстранге. И его всё вполне устраивало. Прикончив ужин, наскоро приготовленный Энн, Вестер направился в свой кабинет. Комната, сравнительно небольшая по площади, преобладала тёплыми оттенками зеленоватого и жёлтого и была выполнена в позднем викторианском стиле. Напротив двери с замочной скважиной, вдоль меньшей стороны прямоугольника помещения, сосредоточилось широкое окно, не достигая пола всего каких-то трёх футов, открывающее живописный пейзаж зелени и кристальной Темзы летом, а ближе к зиме создающее уют из-за бесконечных проливных дождей снаружи. С левой стороны на всю стену растянулась мини-библиотека, содержащая в себе книги как литературной среды, так и научной. Около книжной массы некоторое место занимал темно-зелёного цвета диванчик, приветствуя пред собой журнальный столик из тёмного дерева. Ближе к правому углу от окна расположился угловой рабочий стол, отливающий своей глянцевой коричневой поверхностью. На нём гордо обособились небольшой светильник и стопка бумаг, а также маггловский телефон и парочка органайзеров. Помимо бумажной работы в Психиатрическом центре, Вестер одновременно содержал и развивал собственный научный проект по исследованию «сбоев», происходящих в магическом мире. Он достал из своего дипломата кофейного цвета папку с надписью «S.R. Discordiae» и бросил на рабочий стол. Купер прошёл к журнальному столику, на котором воздвигся графин с кальвадосом двенадцатилетней выдержки, и налил себе четверть стеклянного стакана. Опустошив его, он глянул на наручные часы — было около девяти вечера. Вестер прошёл за стол с целью уделить проекту совсем немного времени, а после отправиться в кровать и, не дожидаясь жены, заснуть крепким сном младенца. Завтра с раннего утра ему нужно было явиться в центр и провести приём у богатенького иностранца, который наперебой с лёгкой шизофренией пристрастился к экстази, а после него принять уж очень интересующую его личность. Купер раскрыл папку и пролистал первые страницы, на одной из которых угадывался заголовок крупным шрифтом — «Initial Carrier». Остановившись где-то на середине огромного сборища бумаги с пометкой каллиграфическим почерком «Эксперимент №2. Пункт №3. Подпункт №3», Вестер вытащил из первого попавшегося органайзера перо и достал из ящика стола чернильницу. Как бы Энн ни старалась приучить его к обычным письменным принадлежностям типичного маггла, он не мог отвыкнуть от старого доброго пера, пользуясь лишь им даже на работе. Вестер вывел пару строк на данной странице и задумчиво перелистнул на несколько назад. Попав на страницу, на которой красовался заголовок, похожий на предыдущий — «Additional Carrier», он нервно пролистал ещё, теперь уже вперед, раскрывая лист с множеством пометок, содержащим слово «Terra», номер и несколько предложений под каждым обозначением. Мужчина вписал новый подзаголовок, гласящий «Terra №28» и задумался, крутя между пальцами перо. Спустя несколько минут он решил, что на этом можно закончить, и, захлопнув папку, убрал её в свой темно-коричневый дипломат. Это исследование было делом всей его жизни. Неважно, что начал он его лишь пару лет назад: он долго шёл к чему-то подобному. И в каждую встречу с Драко в голове Вестера всплывало злосчастное убеждение, что если он и дальше продолжит обеспечивать ученика Хогвартса и вместе с тем сына своего давнего друга веществом, медленно, но необратимо убивающим сознание и тело, то его проект потерпит крах к июню тысяча девятьсот девяносто восьмого года, не успев толком развиться. Стратегия по устранению подобных мыслей сложилась по кусочкам за эту прошедшую неделю. Вестер был тем человеком, что планировал каждую мелочь и был стопроцентно уверен в своих действиях, даже если многим они казались выходящими за рамки. Будучи скрупулёзным перфекционистом с долей властвования в характере, доставшейся от матери, он привык, что всё идёт по его задуманному плану и никак иначе. Ему даже не смог помешать бы тот обезумевший от ярости на Люциуса бывший Пожиратель смерти с лаконичной, легко запоминающейся фамилией. Вестер уж не интересовался, чем Малфой-старший сумел настолько не угодить ему, что бедный старик готов был пойти на любые меры, только бы показать свою правоту и опасность пересечения ему дорожки, но всё-таки раскрыл некоторую информацию, что требовал от него тот бывший прислужник Волдеморта. И дело тут было даже не в деньгах, что услужливо одолжил старик. Вестер заведомо знал, что у того нет шансов, ведь против Пророчества невозможно было пойти, ибо это то, что незыблемо должно произойти вопреки всему. Для него это было лишь очередным экспериментом, итог которого ему уже был известен. Неизбежный провал. *** Подъём Вестера никогда не происходил по будильнику. Часы на прикроватной тумбе были установлены на восемь утра, но изо дня в день ему удавалось подняться раньше на четверть часа. Эта особенность выработалась за последний год, однако мужчина всё же упорно продолжал заводить будильник на зафиксированное время. Измена давно приевшимся привычкам была не в его вкусе, точно так же как и смена распорядка дня. Он предполагал, что это у него от отца, который также негативно относился к резкому появлению не вписывающихся в его график обстоятельств. Надо признаться, что иногда он скучал по родителям, но отменить своего решения не позволяли гордость и антивоенная политика. Одним из его главнейших убеждений было его же высказывание: «Жалеть о содеянном — то же самое, как сначала съесть что-либо на ужин, а потом избавляться от этого в обнимку с унитазом. Нерационально». Перевернувшись в постели, он упёрся спиной в тело Энн. Она была настолько погружена в сон, что даже не шелохнулась от пронзительного звона будильника, прозвеневшего через несколько минут. Купер поспешно выключил раздражающий звук прибора и отправился вниз, на кухню. Его питание нельзя было назвать здоровым и сбалансированным, но по его мнению — питался он по расписанию. Энн вечно твердила ему, что это не так; заставляла есть больше овощей и меньше полуфабрикатов, но сама не успевала обеспечить его здоровой пищей, так как спала практически до двух часов дня, а по пробуждению бежала в душ, приводила себя в божеский вид и гнала в центр Лондона, на работу офисной секретаршей, сменяя свою коллегу. Вечером на час заскакивала домой, но только для того, чтобы подправить макияж, переодеться и обменяться парой слов с мужем. После этих привычных манипуляций Энн спешила на свою вторую работу — администратор одного из самых популярных ночных клубов Лондона — «Fabric». Ей всегда были чужды обязанности домохозяйки, и она терпеть ненавидела проводить всё своё время в затхлом доме, превращая свою жизнь в рутину. Поэтому каждые полгода его жена сменяла дневную работу, тогда как работа в клубе оставалась неизменной вот уже практически два года. Возможно, поэтому Вестер не уставал от неё, как и, впрочем, она от него, что наблюдалось во многих семейных парах впоследствии длительного совместного проживания: они виделись лишь по выходным и иногда сталкивались по вечерам в прихожей. Но тем не менее, он никогда не ставил под сомнение её любовь к себе и был твёрдо уверен в нерушимости их брака. И это было весьма обоснованно. Купер сонно прошаркал тапочками до холодильника и выудил оттуда вчерашний салат вместе с парой яиц. Поставив кофеварку на плиту, он опустил нерождённых детей курицы в воду в кастрюле, воздвигнутой на конфорку, и проковылял в ванную. Его пользование палочки в доме ограничивалось заклинаниями «Акцио», когда он куда-то опаздывал или был слишком уставший, чтобы искать вещь, и «Люмос», когда он в темноте добирался до туалетной комнаты, а нашаривать выключатель было не в его планах. Волшебство же за пределами дома было куда разнообразнее: трансгрессия до интересующих мест оправдывала отсутствие машины, в отличие от Энн, в пользовании которой находилась новейшая модель Mersedes’а-Benz’а — W210; невербальное использование заклинания «Легилименс» для большего понимания своих клиентов; а иногда и заклятье забвения в том случае, когда случайно ляпнул что-то о магическом мире или не по теме. Его палочка длиной в двенадцать дюймов из виноградной лозы с сердечной жилой дракона всегда была припрятана где-то под ремнём его брюк, но иногда хранилась и в дипломате. Примечательно, что Энн периодически восхищалась изысканностью его палочки и в целом основным имением волшебника, но контактировать с орудием не спешила, хоть и не показывала своё опасение. Вестер всегда выделял её некоторый страх перед волшебством и особенно Тёмными Искусствами, по причине которого она всячески избегала общения с Эйданом, а когда он появлялся в доме на каникулах, ей, естественно, приходилось проводить с ним время, но женщина в итоге всё равно куда-нибудь да сбегала. Это не означало её нелюбовь к сыну, нет — ей всего лишь было чуждо волшебство, и за эти многие годы она так и не научилась уживаться и держаться ровно рядом с людьми, одарёнными этой способностью, хоть и родными. Но даже несмотря на столь неоднозначное мнение Энн о волшебстве, Вестер восхищался ею по множеству других причин. Съев свой небольшой завтрак, Купер поднялся наверх, чтобы ещё раз лицезреть картину спящей жены — ведь он, возможно, не будет иметь шанса увидеть Энн до завтрашнего дня. Хоть это уже и было привычным, он не любил периоды, когда по нескольку дней не удавалось поговорить с ней по причине либо её позднего прихода, когда он уже видел десятый сон, либо наоборот. А утром у них и подавно не было возможности видеться и пообщаться на житейские темы, и данная проблема слегка коробила Вестера. Он забрал свой дипломат из кабинета, надел чёрное пальто, не застёгивая пуговиц, и такого же цвета давно вышедшую из моды фетровую шляпу, обул нелакированные классические туфли и вышел за порог. После глубокого вдоха утреннего ноябрьского и немного холодящего ноздри воздуха, он щёлкнул зажигалкой и вдохнул уже горький ядовитый дым сигарет Benson&Hedges, которые почему-то особенно ему нравились. Миссис Купер убеждала мужа в том, что не может выносить запаха табачного дыма, но иногда, когда он поздним вечером был вновь разбужен приходом Энн, хоть и не подавал виду, что проснулся, мог учуять запах ментоловых сигарет, но вряд ли это было следствием долгого пребывания в ночном клубе, наполненным ассорти из табачных запахов и паров алкоголя. Докурив, он получил свою привычную утреннюю дозу никотина и трансгрессировал в близлежащий Психиатрическому центру переулок. *** Полтора часа обсуждения с тем иностранцем его проблем с употреблением экстази и непереносимости белых женщин стоили немалого терпения Вестера. Этот афроамериканец с внешним видом панка, по которому нельзя было сказать, что в его владение входила сеть магазинов одежды где-то в его краях, рассказывал истории из своей жизни на не очень хорошем английском и вечно переключался на родной язык. Поэтому Вестер был непредельно рад, когда минутная и часовая стрелки над дверью выхода из его кабинета наконец сошлись, и он спешно выпроводил клиента, чтобы встретиться со следующим, столь волнующим его мысли. Спустя десять минут его ожиданий за черканием каких-то закорючек в ежедневнике Гермиона Грейнджер наконец ввалилась в кабинет, неуверенно останавливаясь на пороге. Вестер оторвал своё специально нацеленное внимание от тёмно-зелёного блокнота и взглянул на потерянную ученицу Хогвартса. Она теребила в руках свой бежевый вязаный кардиган. — Ну, чего? Проходи, садись на своё привычное место и начинай своё привычное молчание, — незаинтересованно сказал доктор, вновь демонстративно уткнувшись в ежедневник. Гермиона робко прошла к небольшому диванчику и уселась напротив пустующего кресла. — Во время своего привычного молчания я имею возможность видеть Вас перед собой, — невзначай произнесла она. Вестер усмехнулся про себя, незаметно достал из дипломата палочку, убрав её в задний карман брюк и скрыв натянутым до предела тёмно-синим джемпером, и медленно прошёл от стола к глубокому креслу с серой обивкой, пока Грейнджер выжидающе сверлила взглядом стену. Купер увидел в выражении её лица готовность что-то рассказать в грядущие полтора часа. Но некоторое время девушка всё же держала язык за зубами. — У меня был приступ, — слишком громкую тишину вдруг нарушил её дрожащий голос. Она избегала голубых глаз Вестера, предпочитая разглядывать свои безликие, но ухоженные ногти рук и крупную вязку петель своего кардигана. — Но я не хочу говорить о нём, — твёрдо процедила она, надеясь найти поддержку где-то под дорогими туфлями Вестера. — Я не заставляю тебя. Лучше расскажи мне о своих эмоциях, — пожав плечами, сказал Купер. Он ожидал нужного момента, сжимая за спиной палочку. — Отстранённость сменялась равнодушием и нежеланием выходить из комнаты или общаться с друзьями, — бесцветно проговорила она и наконец посмотрела на мужчину невидящим взглядом, полным какой-то съедающей грусти. Вестер обыскивал любопытным взглядом её лицо, но не спешил использовать палочку. — А потом… потом это всё вдруг изменилось на совершенно противоположное. Радость, счастье и энтузиазм к жизни больше не казались мне такими недосягаемыми. — Гермиона снова отвела глаза и будто погрузилась в воспоминания. «Легилименс», — пронеслось в мыслях Купера. Перед его глазами пронеслись особо яркие моменты, происходящие в прошедшую неделю жизни Гермионы. Спящий Драко на больничной кровати с кровоподтёком на щеке и засохшей кровью на подбородке сменился горстью таблеток в руке и объятием с темноволосым парнем в очках, который успокаивающе шептал какие-то глупости в то время, когда Гермиона билась в тихой истерике. После, в образовавшемся из пустоты коридоре Хогвартса возникла высокая фигура Малфоя, едко высказывающего какую-то фразу, которая, по его собственному мнению, должна была задеть девушку. На его лице застыло удивление, а далее удовлетворение, когда Гермиона одарила его радостным объятием, что продлилось какие-то три секунды: он быстро оттолкнул её и скрылся за углом. Образ растворился, но следующего ждать долго не пришлось — смеющийся опять же на больничной койке Драко заполнил разум Вестера, и после мужчина увидел другое воспоминание — вид с высоты Астрономической башни, куда он любил приходить с Люциусом и пить огневиски в тайне от остальных однокурсников. Ночной озноб неожиданно сменился теплотой кожи Малфоя, но сразу же исчез, когда Драко вырвал свою руку и железно произнёс: «Не прикасайся ко мне». Далее Купер услышал его холодное «Я думал, ты умнее» и пронаблюдал быстрый уход блондина. Открытое сознание Гермионы захлопнулось, когда Вестер понял, что увидел достаточно и отменил заклинание. — Не расскажешь, почему? — поинтересовался он. — Нет, — равнодушно ответила она, выпрямляясь на диване и убирая упавшую на глаза прядь волос, которые сегодня не были такими лохматыми и даже лежали красиво выпрямленными и уложенными на одну сторону локонами. Вестер поджал губы и потёр руки о брючную ткань. — Тогда вернёмся к эмоциям. Какие преследовали тебя больше всего на этой неделе? — поинтересовался он, задумчиво хмуря брови. Мужчина с разочарованием обнаружил, что оставил свой планшет на столе, а прерывать настроенную на разговор Гермиону не хотелось, поэтому он всеми силами пытался запомнить её слова. Она откинула волосы назад. — В основном нейтральные. Эмоции от приступа остались в том же дне, в который он случился. Однако какие-то два дня странное воодушевление заполняло собой всё — я тогда попала в больницу. — По какой причине, если не секрет? — прищурившись, спросил Вестер. Гермиона растерянно воззрилась на мужчину, будто пытаясь придумать что-то на ходу. — О, обычное отравление, — наконец сказала она, смущённо улыбнувшись. Мужчина, думая о чем-то своем, прерывисто закивал. Гермиона склонила голову набок. — Вы мне не верите, доктор? — Главное — чтобы ты сама себе верила, — произнёс он и наконец потянулся за планшетом. Грейнджер подозрительно наблюдала за ним до тех пор, пока Купер вновь не плюхнулся в кресло напротив неё. — А может, твои друзья сыграли какую-то роль в твоём «странном воодушевлении», которое, как ты сказала, преобладало какие-то два дня? Гермиона сжала руки в кулачки и медленно разжала их, пытаясь отогнать образ Малфоя. Уж он никакой роли не мог сыграть, однозначно не мог. — Не думаю, — помолчав, ответила она, хмурясь. — Полагаю, моими эмоциями управляет лишь болезнь, — вдруг безразлично сказала девушка, впервые признавая это вслух. До определённого момента она жила каким-то слепым основанием, что всё с нею нормально, что недавняя попытка самоубийства не обусловливалась тем самым психическим расстройством. Но с того момента началось формирование собственного признания в давно установленном доктором диагнозе. — Ты так считаешь? — будто не поверив в действительность её слов, вопросил Купер. Ему было известно о странностях в жизни Гермионы больше, чем она могла вообще себе представить. — Говорите таким тоном, будто я ляпнула какую-то ерунду, — усмехнулась Гермиона, закидывая ногу на ногу и наконец не чувствуя витающую в воздухе кабинета своего лечащего врача напряжённость. Вестер уловил её неожиданное позволение самой себе на расслабленность, думая, что нельзя упускать момент. — Так ты говоришь, что был приступ… Как давно ты принимала те таблетки, которые я тебе прописал? — бросив взгляд на часы, спросил мужчина. У них осталось меньше часа. Нужно было успеть. — На самом деле, доктор, я не пила их с понедельника. Потеряла, — опуская взгляд, расстроенно пробормотала она. Вестер покачал головой, поднялся с кресла и прошёл к столу, беря в руки дипломат. Достав прозрачный оранжевый контейнер с таблетками, он вернулся на своё законное место. — Это — не «Литий», но практически аналог. Две в день — после обеда и перед сном. Сегодня выпьешь ближе к шести часам. Всё запомнила? — Улыбнувшись, он подал ей пузырёк и сжал планшет, словно боялся, что кто-то отнимет его. Гермиона помедлила, но всё же забрала лекарство, услужливо поданное доктором, и положила его в карман кардигана. Всё-таки она не могла смириться с тем, что добровольно должна пичкать себя таблетками только для того, чтобы чувствовать себя обычным человеком. Это невообразимо терзало её прочно устоявшееся понятие о себе, как о самой обычной молодой девушке, но с огромными планами и перспективами на жизнь. Даже не так: это рушило её понятие о своей будущей счастливой жизни. От этого становилось обидно вдвойне. — Хотел задать тебе такой вопрос, — будучи чем-то озабоченным, произнёс он и облизал губы. — Считаешь ли ты, что тебе до сих пор нужны наши сеансы? — словно ставя в тупик, закончил он. Девушка погрузилась в раздумья. Дать ответ на его вопрос вот так сразу — являлось чем-то сверхъестественным для неё. В последнее время она не была стопроцентно уверена в чём-либо, ставя под сомнение практически всё происходящее и непроисходящее. Всегда собранная и знающая ответ на любое задание профессоров Грейнджер превосходила любого ученика в Хогвартсе и могла дать фору самому умному когтевранцу. Однако в начале седьмого учебного года что-то изменилось. Хотя нет, не вначале: с тех пор, как она узнала о своей болезни. Именно тогда всё сошло с привычной колеи, но Гермиона ещё этого не поняла или предпочла проигнорировать. Когда Вестер вдруг хладнокровно объявил о её диагнозе, она потупила взгляд и понятия не имела, что должна ответить на такое заявление. Но уже в тот момент её идеальная картинка мира потеряла такие уж оформленные очертания и превратилась в смазанное пятно. Она не смогла признаться в своём отклонении сразу, однако была уверена: осознание обрушится молотом в какой-то особый день, в который всё, казалось бы, будет замечательно. Но этот день начался не слишком замечательно, и осознание пришло не так уж неожиданно. В последнее время Гермиона ошибается во всех своих домыслах, хоть и никогда не была сильна в прорицаниях, убедившись в этом ещё на третьем курсе. «Красивая и умная, но холодная», — провозгласила профессор Трелони. Помнится, Гермионе тогда стало жутко обидно от её слов, ведь она не была холодной. Она была такой же живой и тёплой, как и все. Или Трелони вовсе не имела в виду температуру её тела? — Скорее всего, да, доктор, — наконец неуверенно выговорила она. Девушка снова тряхнула волосами, словно хотела отогнать сомнения и научиться снова быть той Гермионой Грейнджер, которая была уверена в каждом своём действии. — То есть, да, считаю. — Получилось весьма неплохо и даже убедительно, так что она внутренне похлопала себе. Вестер кивнул. Вновь какое-то напряжение поселилось между ними, и Гермиона невольно бросила взгляд на часы. Ещё двадцать минут — и можно смело сбежать, спрятаться в своей комнате в доме родителей, укрыться от всего мира, что с невероятным давлением изводил её изо дня в день. — Как твоё общение с друзьями? Как они восприняли твоё поведение в день приступа? — записывая что-то, спросил Купер. Молчание со стороны Гермионы затянулось, и доктор поднял взгляд, нетерпеливо всматриваясь в тёмный янтарь глаз девушки. — Так много вопросов… На Вас сегодня очень красивая кофта. Вам идёт синий, — оглядывая его джемпер, произнесла Гермиона сдержанно улыбаясь. — Подходит к Вашим глазам, — уточнила она. — Спасибо, — кивнув, ответил Вестер. — Что насчёт друзей? Не думай, что сможешь увильнуть от вопроса, милая. Гермиона вцепилась короткими ноготками в кардиган. Взглянула на часы. Прошло всего пять минут. — Он мне не друг, — скорее обращаясь к самой себе, проговорила Грейнджер, смотря мимо кресла, на котором сидел Вестер. Луч ноябрьского тусклого солнца пробрался в тёмный угол, распознавая его и освещая своим мнимым теплом. «Не друг», — повторила она мысленно. — В таком случае, кто же? — крутя в руках ручку, произнёс мужчина. — Даже не знаю… Всё так странно, доктор, — уныло ответила Гермиона, откидываясь на спинку дивана в своеобразном жесте безысходности. Вестер поднял бровь в ожидании пояснения. — Наше общение сводилось до крайнего минимума последние шесть лет. В этом году всё почему-то иначе. — Иначе? — Можно сказать: мы стали разговаривать чаще, чем обычно. Но это, в основном, — обрывочные, недосказанные фразы. Полные сокрытой ненависти с его стороны, мне кажется. Если до этого он открыто высказывал своё негативное отношение ко мне, то сейчас — это происходит будто издалека. Знаете, когда на международных конвенциях двое представителей разных государств заключают какой-нибудь мирный договор? Договор-то, может, и мирный, но люди, заключающие его, бывают настроены отнюдь не мирно, однако это скрыто за их лестными фразами или фальшивой улыбкой. — Тебя беспокоит это? — поинтересовался Вестер. Гермиона поправила кольцо на безымянном пальце правой руки: ей отчего-то показалось, что оно съехало с привычного места. — Нет, далеко не это. Происходит кое-что другое, совершенно неясное мне. — Она пыталась отвлечься от навязчивых воспоминаний, рассматривая свои волосы, причёсывая их рукой, словно расчёской. — Насколько неясное? — Купер старался не давить на Гермиону, подталкивая её к тому, чтобы она рассказала всё сама. Многолетняя работа с неуравновешенными людьми давала неисчерпаемый опыт. — О, чересчур неясное, прямо-таки выходящее за грань любых рамок чёртового здравого смысла! — воскликнула Грейнджер в сердцах. Её совершенно не устраивала мысль, что Малфой мог оказывать на неё столь парадоксальное влияние и был способен изменить её настроение и эмоции в любой момент, вздумается ему только подойти или заговорить с ней. Это было похоже на злую шутку, на масштабный заговор Слизерина против «грязнокровной подружки Поттера». — Оу… Полагаю, дело совсем плохо, — безучастно сказал Вестер, записывая что-то в свою книжонку. — Мерлин, да что Вы всё там записываете! Ваша работа — слушать! Слушать бредни психически нестабильных людей — как я, чёрт возьми! — повысила голос девушка и еле удержалась, чтобы не вскочить с дивана от переполняющего сердце негодования. Мужчина наконец поднял на неё взгляд, но, вопреки ожиданиям Гермионы, он был ничуточку не удивлён. — Я не могу, не могу разобраться в своей грёбанной жизни, что может прерваться в любой момент, который я не в силах предугадать! Понимаете? И этот Малфой, чёртов Малфой… я должна презирать его! Нет… Девушка задыхалась от нахлынувшей злости, смешавшейся с обидой на весь мир, который сосредоточился на слизеринце. Она захлёбывалась неконтролируемыми порывами отчаяния, безнадёжности и, вместе с тем, печали. Гермиона взглянула на часы, осознавая, что несчастные пятнадцать минут вышли, но она так хотела выговориться, одновременно не желая этого больше всего на свете. — Время истекло, доктор. До свидания, — отчеканила она, вставая и расправляя кофту. Кровь внутри бушевала, шумно пульсируя в висках, оттеняя остальные звуки, поэтому Гермиона не смогла расслышать того, что сказал ей вслед Вестер. Хотя, возможно, он лишь сдержанно проводил её взглядом и снова уткнулся в свой ежедневник. Она быстро шагала по коридорам, вселяющих ещё большее уныние своей тускло-жёлтой окраской. Практически бежала: пыталась отгородиться от тех эмоций, преследующих её всю неделю, преследующих её с самого объявления о злосчастной болезни. А мертвенно-бледные щеки остывали под напором выходящей наружу обиды и несчастья, осознания своей беспомощности и никчёмности. Гермиона неожиданно улыбнулась сквозь слёзы, понимая: она всё ещё жива и миру всё ещё не удалось задавить её человечность, не удалось превратить её в бесчувственную съехавшую с катушек куклу, что играет по чужим правилам, подчиняясь лишь своему диагнозу. «И не удастся», — всплыло в голове, заслоняя картинку потухших серых глаз. *** Первое, что почувствовал Драко, очнувшись, — неистовый холод. Он скользил по полурасстёгнутой рубашке, по изнемогающим рукам и окоченевшему лицу. Открыв глаза, Малфой не смог разглядеть что-либо: комнату заполняла тьма. Он опёрся на руки и попытался встать. Но холод подвёл его так же, как и слабое тело, отчего Драко вновь распластался на замёрзшем полу в своей комнате. Второй загорелась сдавленная боль в висках. Почти такая же, какая преследовала его при ломочных периодах. Ему не удалось разглядеть стрелки и тем более цифры на часах, но появилось ощущение, что ещё очень рано. Поэтому, оставив тщетные попытки прийти в себя и твёрдо встать на ноги, Малфой погрузился в бессмысленный опустелый сон, сквозь пелену которого проталкивалась боль, а вместе с нею и леденящий холод. Огромная масса лиц, людей, а также душный воздух провозглашали мгновенное чувство сжатости и желания сбежать подальше. Но он не мог этого сделать, что-то тянуло его, не влекло, а прямо-таки тащило сквозь всю эту суматоху. — Отец, зачем нам в Министерство? Игнорирование заслоняло беспокойство в движениях Люциуса. Драко ощущал напряжение и торопливость отца, но не понимал, откуда они берутся. Малфой-старший упорно пробивался через толпу министерских работников, ставя перед собою цель, непонятную для сына. Драко неожиданно вырвал руку, потирая запястье. — Я прекрасно умею ходить и сам, спасибо. — Давай без лишних сцен, хорошо? — небрежно произнёс Люциус, заново найдя ладонь Драко и крепко сжимая её, будто боясь, что парень неожиданно сорвётся и убежит. Малфой-младший сделал попытку изобразить на лице недовольство, но Люциус смотрел вперёд, пытаясь растолкать нескончаемый поток людей. И откуда только они все взялись? Артур Уизли, похоже, был не в лучшем расположении духа, однако перепалку удалось не разжигать, поскольку старший Малфой явно не был настроен на неё. Что-то другое занимало все его мысли, заставляя наступать на свои привычки и топить раздражение по отношению к семье Уизли в себе. Что до Драко — он до сих пор не имел даже крошечного понятия, зачем отцу понадобилось срывать его с экзамена, таща в Министерство Магии. Его лишь беспокоило навязчивое убеждение, что повторного написания С.О.В. избежать не удастся. — Отдел тайн, — механически объявил женский голос, и семья Малфоев в составе отца и сына покинули мизерное помещение, выходя в длинный промёрзлый коридор, что устрашал своим неким злорадным превосходством. Драко поёжился в тонкой школьной мантии, Люциус же — продолжал путь, словно какая-то идея выедала его сознание, принудив отключиться от внешнего окружения. Дверь в конце коридора вывела их в не менее вызывающее цепенящий страх помещение. В этой комнате перед ними открывалось ещё несколько дверей-отсеков Отдела тайн. Драко не мог предугадать, что таится за ними, но вот по уверенному шагу Люциуса в определённом направлении можно было сказать — он здесь бывал. Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, и пред Малфоями возник невероятных размеров зал: стеллажи со стеклянными серебристыми шарами уходили далеко вверх так, что Драко не увидел потолка помещения, утыкаясь взглядом в затягивающую тёмную пустоту; вперёд тоже невозможно было особо вглядеться несмотря на то, что Люциус использовал «Люмос» для прорезания густеющего мрака; бесконечных размеров пространство веяло затрагивающим душу холодом, и Драко перестал ощущать свои пальцы. — Что это? — Его шёпот раздался глухим эхом и отразился, врезавшись в неимоверное количество стеллажей. Драко разомкнул веки под гнётом нарастающих страха и беспокойства, преследуемых его во сне. Неясные образы будто таились где-то в глубинах памяти, возобновляясь лишь во сне, но не наяву. Малфой не был окончательно уверен, что это не плод его разрушенного воображения, поэтому пытался всеми силами игнорировать эти ночные картинки, углубляя их в дальние уголки сознания. Тело окоченело до мозга костей, однако теперь комнату заливал матовый солнечный свет, коему удалось пробиться сквозь толщи воды Чёрного озера. Боль в голове прошла, и теперь Драко имел возможность подняться, правда, придерживаясь за письменный стол. При скольжении о деревянную поверхность ладони зацепили небольшой обрывок пергамента, и он, слегка шелестя, спикировал на пол. Слизеринец чувствовал дикое желание спрятаться от холода под горячими струями воды, так что он скинул леденящую тело одежду и тотчас оказался под душем. Вода обжигала кожу, делая времяпровождение в ванной не таким благоприятным, как рассчитывал Драко. Но спустя несколько минут ощущение горячих капель сталось привычным, и он погрузился в раздумья. Что же способствовало его вчерашнему отвратительному состоянию, из-за которого разум перестал функционировать, и Малфой провалялся в отключке практически семнадцать часов? Драко допустил мысль, что, возможно, это было следствием наркотического воздействия кокаина, но тут же отверг её. Кокаин давал ему спасение от всепоглощающей пустоты, что начала ходить за ним по пятам с начала шестого курса. Абсурд: спасение не могло приносить вред. Но тем не менее в сегодняшнюю встречу с Вестером Драко решил разузнать об этом. Мало ли, может быть, он знает?.. Кратное усиление отвергания этой мысли принесло осознание того, что Пэнси тоже вчера употребляла вместе с ним. Однако с нею всё, вроде, было в порядке. Неожиданно воспоминания, сопровождающиеся невесть откуда взявшейся болью, задавили разум Драко. «Что там эта Паркинсон талдычила? Что я должен поцеловать Грейнджер? Чёрта с два, — откликнулось в голове. — Но, с другой стороны, она обещала разобраться с надоедливым дважды-выжившим-мальчиком. Грёбанная патовая ситуация». Малфой вылез из душа, наскоро вытираясь и облачаясь в сухую, ещё теплую одежду и свалился на кровать. Она казалась невыразимо мягкой и уютной, в отличие от холодного твёрдого пола. Драко взглянул на свою ночную «постель» и заметил около стола какую-то бумажку. На ней виднелись буквы, выведенные мелким почерком. Он нащупал в кармане мантии пакетик, высыпал последние остатки на тыльную сторону ладони и вдохнул пыль, которая помогала забывать съедающую изнутри пустоту. Ощутив, как та поражённо кладёт на ковёр оружие, Драко наконец решил выяснить, что же таила в себе найденная записка. «Встретимся в коридоре, что назывался „запретным“ на первом курсе. Дальний кабинет: там никто не сможет подслушать — он заброшен. Надо обсудить твою часть сделки и поговорить насчёт Поттера. Приходи в пять. Пэнси». Парень взглянул на часы: 12.38. Если встреча с Вестером совпадёт с пятью часами — он не пойдёт. Не нужна ему опека Паркинсон, он вполне и сам смог бы расквитаться с Поттером. Да ведь? Однако хотелось бы предоставить Пэнси ту грязную работу в виде разборки с гриффиндорцем, которого он на дух не переносил, но только если время встречи с Вестом будет назначено раньше пяти часов. Малфой отрыл среди наваленного на стол хлама дневник, который бледно подсвечивался голубоватым отливом. «Воскресенье. 2 часа дня», — гласила аккуратная заметка, сделанная Вестером. «Ну, значит обрадую Паркинсон своим приходом. Но если бы время совпало — прости, прощай, Пэнс», — твердил он рассудку, заставляя поверить в эти слова. Но что-то не выходило. «Поцеловать Грейнджер. Мерлин, глупее этого Паркинсон точно не могла ничего придумать», — рассуждал Драко, перебирая в руках опустевший пакетик. В глубине души Малфой совсем немного понимал, что между ними что-то происходит. Точнее, не между ними, а с ним, когда он оказывается рядом с ней. В последнее время они стали слишком часто пересекаться, и Драко не знал: напрягает ли его это больше, чем удовлетворяет. Стоило Грейнджер появиться рядом, заговорить, или — самое страшное — прикоснуться, у него внутри что-то переворачивалось и заставляло верить, что именно сейчас его жизнь не такое дерьмо, как это казалось в остальное время. Рядом с ней он не чувствовал себя пустым, не чувствовал раздирающее чувство зависимости от наркотика; однако эффект, воспроизводимый присутствием Гермионы, походил на действие кокаина, но Малфой не ощущал это влияние принудительным, как иногда бывало от осознания сотворения эйфории буквально из пустоты. В такие моменты, — когда между ними возникала какая-либо связь, — Драко чувствовал зарождающееся в душе реальное восприятие жизни, но не поганое, как случалось в отсутствие дозы. Он ощущал себя живым, то есть не с бьющимся сердцем или типа того, а именно с воодушевлённым чувством осознания, что перед ним открывалось столько дверей, что невольно накатывала радость от знания того, что он всё ещё молод, будто бы никаких бед не может существовать. Будто бы он не может подхватить какую-нибудь простуду или умереть завтра, лишь жить с энтузиазмом только от уверенности в завтрашнем дне и благоприятном будущем. Времени было ещё достаточно, и Драко решил поразмыслить о том, как он будет осуществлять обмен слюной с грязнокровной гриффиндоркой. «Стоп. А кто сказал, что я согласился на удовлетворение больной фантазии Паркинсон? Сегодня в пять встречусь с ней и попрошу придумать что-нибудь более разумное и мало-мальски осуществимое». Вот только Малфой ещё не мог знать, что эта встреча будет способна изменить всё его представление о никчёмности жизни в целом, которое сформировалось в декабре тысяча девятьсот девяносто шестого года, когда он только начал употреблять наркотики. Тогда кокаин стал его способом скрыться от пустоты, что поселилась в нём за лето перед шестым курсом, нещадно топила сознание и не давала никакого успокоения, в отличие от порошка. В голове Драко прочно закрепилась цепочка «наркотик — свобода», и он уже не мог представить полноценную жизнь без него. Однако кокаин не был способен заполнить ту пустошь его души раз и навсегда; он лишь оттягивал момент эмоциональной смерти, постепенно убивая Малфоя изнутри, способствуя так называемой деградации личности. *** — На что ты намекаешь? — затушив сигарету, произнёс Вестер, прислоняясь к кирпичной стене. Недавнее солнце затянуло тучами, и оттенок неба напоминал Малфою те потускневшие шары в тёмном зале из своего сна. Казалось, что Лондон непременно должен окутать противный ливень, не перестающий идти в это время вследствие приближающейся зимы. Но лучи будто упорно старались помешать этому, выбиваясь из-за туч и опаляя затхлую землю своим негреющим светом. — Ни на что. Я всего лишь предполагаю небольшую возможную ошибку, что ты мог совершить, — безразлично ответил Драко, рассматривая свёрток с пакетиками кокаина. — Небольшую? Каким идиотом нужно быть, чтобы вместо одного продать совершенно другое? — устало поинтересовался Вестер, протягивая руку для галлеонов. — Даже не знаю, — ответил Драко, всучив ему в ладонь мешочек. Мужчина быстро убрал его в карман, вновь переключая внимание на блондина. — Что, ты говоришь, произошло? Может, я смогу опознать вещество по твоему описанию самочувствия, — озабоченно предложил Купер, пытаясь достать пачку сигарет, чтобы вновь закурить, но, заметив нахмуренную физиономию Малфоя, отогнал всплывшую привычку курить во время обсуждения чего-то важного. — Сначала было ощущение, будто кто-то надел мне на голову ведро и стал стучать молотком. Потом я уже не мог ориентироваться в пространстве вообще, потому что перед глазами всё смазалось, буквально. И после этого на меня напала такая сонливость, словно я выпил все запасы зелья сна без сновидений, что хранились в лазарете Хогвартса. Ну, последнее, что помню — я потерял сознание, — закончил Драко, убирая свёрток в карман и сильнее кутаясь в теплой мантии. — Ага… Похоже, я понял, что это за вещество. Возможно, это был «Диазепам». В простонародье его называют «Валиум». — Ну, это о многом мне говорит, — саркастично произнёс Драко, удручённо кивая. — Не припомнишь, в который час это всё случилось? — игнорируя его реплику, спросил мужчина. Малфой задумался, стараясь вспомнить, во сколько Паркинсон завалилась к нему в комнату, дабы «снять напряжение со старым другом». — Около шести часов вечера, но я точно не помню, может, даже позже. Зачем тебе это? — Отлично. Тогда до скорого, Драко, — пробормотал Вестер, быстро разворачиваясь и удаляясь из поля зрения слизеринца. — Прекрасный разговор! Ты отлично мне помог, Вест, — произнёс Малфой вслед, разводя руками. Немного постояв на месте, он вышел из узкого перехода с целью пройтись по Лютному переулку и проветрить голову. В конце концов он решил списать всё на побочные эффекты своей же зависимости от кокаина и не стал заморачиваться по поводу какого-то там «Диазепама» или «Валиума». Не хватало ему ещё игр в детектива, какие любит надоедливая Грейнджер. Пару дней назад она, похоже, окончательно слетела с катушек, сказав, будто Драко пригласил её на Астрономическую башню. Что происходит с ней и её жизнью? Почему-то это было единственным, до чего Малфою относительно было дело, потому что она не могла просто так взять и предложить помощь. Что-то же подтолкнуло её на это, и Драко непременно хотел узнать, что именно, однако встречаться с ней не было желания. Слишком странно он ощущал себя рядом с ней, даже не устраивал перепалки, как делал это раньше. Может, для него война действительно стёрла вражду между факультетами, а Грейнджер осталась не права со своим мнением? Скорее всего. В переулке не было людей, впрочем, как и всегда, однако Малфой расслышал несколько приглушённых голосов слегка поодаль от себя. Подойдя ближе к небольшому пространству между двумя домами, что вело к лавке «Горбин и Бэркес», Драко прислушался. Похоже, говорили двое мужчин, но у одного был до жути высокий голос, практически как у женщины. — …твой хор будет выступать у них в школе буквально через месяц. Мне нужен ответ как можно скорее, — требовал сиплый голос, словно приглушённый каким-то платком. — Но я не могу изменить состав, все мои певицы тщательно подобраны, — возразил высокий голос. — Не изменяй, Дональд, положись в этом на меня. Мне всего лишь нужно твоё согласие. Послышался тихий звон монет. — Вы, Пожиратели, не привыкли не получать того, чего хотите. Ладно, — вздохнул второй мужчина, и Драко услышал шаги в том направлении, где скрывался, а потому поспешил трансгрессировать. *** Он пристально следил за часовой стрелкой, что медленно, но верно приближалась к пятёрке. Малфой подумал, что, скорее всего, откажется от сделки с Паркинсон. Конечно, он был бы не прочь взвалить разборку с Поттером на неё, но цена за это слишком велика. Он убрал свёрток с пакетиками в выдвижной ящик стола и решил немного отвлечься домашней работой по ЗоТИ. Заниматься по этому предмету было легче всего — Снегг практически никогда не задавал Драко вопросы и явно завышал тому оценки. Малфой не знал, чем это объясняется, но такой расклад его однозначно устраивал. Однако одно всё же нервировало: профессор часто пристально оглядывал его, будто присматривался к поведению слизеринца в целом. И хоть они были как-никак родственниками — Драко не общался с Северусом с начала года, даже просто как учитель-ученик. Мало-мальский конспект был закончен, когда минутная стрелка не доходила до цифры двенадцать всего каких-то шесть делений. Малфой надел мантию, но принимать кокаин напоследок не осмелился — вдруг снова что-то пойдёт не так, а он должен находиться в более-менее нормальном состоянии, нежели вчера. Не хотелось вновь упускать половину слов Паркинсон и переживать ту неприятность окружающего восприятия. Всю дорогу до коридора на третьем этаже разум Драко трещал от какого-то непонятного предчувствия. Может, плюнуть на это и развернуться в обратном направлении? Однако что-то упорно не давало ему воплотить в жизнь данную мысль, и он продолжал путь. Внутренние еле доходящие до его сознания ожидания Малфоя оправдались. Он неимоверными усилиями сдержал себя, чтобы не обругать Паркинсон всеми возможными отвратительными словами. Всё-таки он забыл, как легко она может подвести, если что-то настоятельно въелось в её голову и не давало покоя. — И почему я не удивлён? — сквозь неоправданную тревогу произнёс Драко, всматриваясь в лицо девушки, что стояла посреди заброшенного кабинета, опираясь о пыльную кафедру. Гермиона Грейнджер тряхнула мантией и выпрямилась. — Потому что ты сам меня позвал? — отвечая вопросом на вопрос, сказала она, изображая на лице недовольство. — Ты опять за своё, Грейнджер? — раздражённо вздыхая, проговорил Малфой, проводя ладонью по одной из парт, оставляя видимый след. Рука собрала собою пыль и мелкие крошки штукатурки, так что парень вытер её о мантию. Она молча протянула ему пергамент на расстоянии пары метров, и Драко подошёл ближе, чтобы взять его. На нём значились слова тем же мелким почерком, каким была написана записка, упавшая со стола Малфоя в его комнате Старосты: «Надо поговорить. Третий этаж, коридор, называвшийся „запретным“ на первом курсе. Дальний кабинет. Приходи в пять. Драко». — Я не писал этого. Это даже не мой почерк, и чернила темнее, — начал оправдываться он, но быстро замолк, заметив укоризненный взгляд гриффиндорки. — Не надо так смотреть. Сама подумай, зачем мне бы понадобилось с тобой разговаривать? Думаешь, мне пришло озарение, и я вдруг понял, что упустил единственный шанс на избавление? — Нет, не думаю. Тебе, видно, нравится лететь в бездну, в конце которой тебя ожидает смерть, — спокойно произнесла Гермиона, делая шаги к выходу. Драко прервал её попытки уйти, хватая за запястье и отталкивая к парте, с которой минутой ранее собрал пыль. Размещая руки по обе стороны от её тела, он перекрыл для неё пути к тому, чтобы сбежать. — Не говори так, будто знаешь, что меня ждёт. Хоть ты и мнишь себя всезнающей ходячей библиотекой, о таком тебе не может быть известно. — Не говори так, будто знаешь, — парировала она, передразнивая его, и дотронулась до его рук в попытках скинуть запирающие оковы, что они образовали. По телу неожиданно прошла волна напряжения, и Гермиона отдёрнула ладони, прекращая прикосновение, приносящее невесть что. Драко тоже почувствовал это — и был несказанно рад, что не пришлось самому отдирать её пальцы от своих. — Ты меня отравила какой-то разновидностью любовного зелья? Что, любви хочется, грязнокровка? — пытаясь игнорировать вновь пришедшие чувства свободы и лёгкости жизни, осуждающе сказал он. Аромат мяты, исходящий от Грейнджер, окутал его мгновенно, затаскивая в глубокую эйфорию. — Тебе, похоже, тоже, — надменно ответила Гермиона, ощущая, как неведанная сила поселяет внутри её искромсанной души огонёк какой-то слепой надежды на исцеление от болезни. — Что? Прекрати говорить чушь. — Да, Малфой. Ты не один чувствуешь это, — задыхаясь от близости его тела и серых затягивающих в свой плен глаз, выговорила девушка. Пора было прекратить эту игру, в которой она не была способна контролировать свои эмоции. — Откуда ты знаешь, что я чувствую? — оглядывая Гермиону сверху вниз и возвращаясь к янтарю её взгляда, сказал Малфой, лишь на какой-то миллиметр приближаясь к её лицу. Следовало остановиться ещё в тот момент, когда он осознал, что в кабинете не Паркинсон, и бежать, бежать изо всех сил обратно в свою комнату. — Потому что я слышу биение твоего сердца, — еле слышно сказала гриффиндорка, ощущая бешеную пульсацию в груди, что отдавалась по всему телу от главного источника жизни. Драко замер и закрыл глаза, когда его нос соприкоснулся с её, но не отпрянул. Эмоции пробудились, захлёстывая своим океаном с головой, и слизеринец перестал прислушиваться к здравому смыслу. Малфой ещё слегка подался вперёд и наконец почувствовал холод бледных губ Гермионы, что еле ощутимо раскрылись в ответ. Внезапно сильный порыв воодушевления чересчур резко затопил сознание, и Драко одёрнул себя, разрывая контакт с девушкой. Он уже хотел отдалиться от неё и, в конце концов, покинуть злополучный кабинет, но Грейнджер неожиданно сцепила свои руки на его шее и притянула к себе, уже сама впиваясь в его губы. Чувство наслаждения окутывало их обоих, и прерывать его не хотелось ни одному из них. Драко не желал сразу отдаваться страсти и растягивал момент удовольствия, медленно целуя её. Он гладил Гермиону по волосам, сильнее прижимая её к себе, словно хотел напитаться этими эмоциями до предела, чтобы впоследствии долго не забывать их. Такое случалось с ним только после принятия кокаина и то не накрывало с таким оборотом. Это было что-то сильнее всего в мире, даже сильнее всемогущей магии — любви. Тяга ощутить его каждой клеточкой тела была и у Гермионы — её пальцы перебирали платиновые волосы, гладили спину и проводили по шее Драко. Она чувствовала, как пустоту, что принесла болезнь, заполняли ежесекундно приходящие лёгкость, воодушевление и освобождение от бренности бытия. Мысль разорвать связь, что установилась между ними, была сравнима для неё с добровольным лишением себя жизни. Гермиона осознала, что ничто не приносило ей таких сильных всепоглощающих эмоций, которые заставляли забыться в них целиком и обрывали все проблемы со внешним миром. Однако она знала, что резко сопоставлялось нынешнему состоянию — состояние невообразимой пустоты, что обжила её душу после войны. Драко аккуратно опустил её на парту, прижимая своим телом. Гермионе не оставалось ничего делать, кроме как раздвинуть бедра, позволяя Малфою разместиться меж них. Он забрался рукой под её блузку, желая почувствовать теплоту тела и вобрать её в себя как можно больше. Девушка провела языком по его губам, не вынося недостаточной близости, но Драко не хотелось переигрывать их поцелуй во что-то более пошлое. Поэтому он лишь удостаивал её прикосновением своих губ и скольжением рук по телу. В какой-то момент препятствие в виде одежды стало напрягать, и захотелось сбросить последний разделитель между ними. Малфой просунул руку под её юбку и провёл по оголённому бедру. Он оторвался от её губ, переходя к шее. Проводя языком вдоль кожи, он чувствовал как тяжело и прерывисто вздымается её грудь, не отдавая себе отчёта в том, что вообще творит. Драко нужно было ощущать её тепло, сердцебиение и дыхание целиком, чтобы понимать, что она живая. Ощущать, как её жизнь заполняет ту пустоту в его душе, и, в свою очередь, отдавать себя в распоряжение её внутренней сущности. Но в следующий миг всё оборвалось. Всё потухло так же быстро, как и вспыхнуло, потому что они резко отстранились друг от друга, услышав грохот, пронёсшийся по забытому коридору. Покрасневшие губы и едва заметные засосы на шее Гермионы принудили Малфоя осознать, что только что произошло. Он задыхался от ещё не до конца угасших чувств, видя, как девушка подносит пальцы к своим губам и качает головой, поправляя юбку, что неприлично высоко задралась. Драко почему-то подумал, что, должно быть, Гермионе сейчас невыносимо стыдно от такого неосознанного и тривиального поступка, но одновременно столь не вписывающегося в её привычный образ жизни. Её лицо выражало крайнее непонимание и озабоченность чем-то. Она спрыгнула с парты, стряхнула собранную мантией белёсую пыль и вышла из кабинета с опущенной головой. Драко ещё долго оставался в том заброшенном помещении, стараясь прийти в себя и чувствуя, как рой мыслей наваливается на голову, медленно перерастая в физическую боль. Ломка. И снова она дала о себе знать в тот момент, когда Гермиона Грейнджер исчезла из его окружения.