Параллель

Something is wrong, I can't explain Everything changed when the birds came You'll never know what they might do if they catch you too early We need to fly ourselves before someone else tells us how Something is off, I feel like prey, I feel like preying Что-то не так, не могу объяснить. Все изменилось после прилёта птиц. Ты никогда не узнаешь, что они могут сделать, если застанут тебя врасплох. Нам нужно расправить крылья, пока кто-то другой не преподал урок. Чего-то не хватает, я себя ощущаю жертвой, но одновременно хочу и поохотиться. (original: The Neighbourhood — Prey)

Август, 1997

— Последний год… Даже не верится. Рон задумчиво исследует взглядом вид из окна своей комнаты, а в мыслях проносятся воспоминания прошедших дней в стенах Хогвартса. Каждый год, проведённый в стенах этого замка, ознаменовывался каким-либо важным событием. Профессор Квиррелл и философский камень, тайная комната и Василиск, Турнир Трёх Волшебников, Вторая магическая война… Рон с беспокойством и каким-то изнутри пускающим по телу дрожь предвкушением ждал того, что же готовит для них новый учебный год. Ему просто хотелось успешно, ну или не совсем успешно, завершить учёбу в Хогвартсе, избегая новых несущих неприятности приключений и спокойно пожить эти девять месяцев. Без происшествий. Юноша отходит от окна и без сил валится на кровать, утомлённый сегодняшним днём. Они всей семьёй посещали Косой переулок, приобретая всё необходимое для учёбы. Рон вспоминает, как столкнулся со странным человеком, лицо которого скрывал капюшон, и как тот сунул ему в руки какой-то конверт, после чего без объяснений скрылся в толпе. Осознав, что так и не выяснил, что было в том конверте, Уизли принялся осматривать все карманы в поисках загадочного письма. Наконец отыскав конверт, неизвестно как оказавшийся под грудой вещей, Рон с опаской взял его в руки и опустился на край кровати. Что же там может быть? На конверте не было ни штампа, ни марки, ни подписи. Лишь одна фраза в углу: «Рону Уизли». Ни одна идея относительно личности отправителя или содержания не приходила в голову, и Рону стало не по себе. Он ведь даже не успел разглядеть лицо того человека в переулке. Хотя он бы и не смог, так как тень капюшона абсолютно полностью скрывала его от посторонних глаз. Выход узнать всё был только один: вскрыть конверт и более не мучить себя догадками. Но Рон продолжал упорно глазеть на бумажный прямоугольник, будто бы пытаясь прожечь в нём дырку. В конце концов собравшись с мыслями, Рон вскрыл конверт небольшим ножичком и развернул сложенный вдвое лист пергамента. Аккуратным, чуть ли не каллиграфическим почерком с идеальным наклоном там было выведено следующее: «Здравствуй, Рональд. У тебя, вероятно, масса вопросов. Обещаю, я отвечу на большинство из них. Но сперва тебе придётся выслушать меня. Это касается твоей подруги, Гермионы Грейнджер. Я знаю, как она тебе дорога, поэтому не сомневаюсь, что ты не откажешь мне во встрече. Жду тебя сегодня в Хогсмиде, в твоём любимом заведении «Три метлы», в 21.00. Не опаздывай. Бери с собой палочку, если опасаешься. Разговор будет долгим. Кстати, меня зовут Вестер». Какое-то время Рон просто смотрел в текст, перечитывая раз за разом одни и те же слова. Будто бы от этого их смысл мог измениться. Он ничего не понимал, но упоминание Гермионы заставило его забеспокоиться. Что, если это просто блеф? Не мог же он поверить незнакомцу на слово и сломя голову отправиться на встречу. Но что-то внутри распространяло едкую тревожность на каждую клеточку разума и отравляло сознание тревогой. Он также не мог и просто проигнорировать это, ведь речь шла о Гермионе. Рон кинул взгляд на часы, указывающие половину девятого вечера. Нужно было что-то придумать. И быстро. — Вы в своём уме? Это полный бред, и вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я вам поверю. Замешательству Рона не было предела, но ещё больше в нём преобладала злоба, нежели что-то другое. Мужчина напротив задумчиво взял в руки бокал. — Я знал, что так будет. Поэтому предлагаю тебе, Рональд, убедиться во всём самостоятельно. Рон резко воззрился на собеседника. Почему он вообще продолжает говорить с ним? — Всё, о чём я тебе сказал, — чистая правда. И рано или поздно твоя подруга себя выдаст. Природа её отношений с Драко таится в древней и очень сильной магии. А это не так-то просто скрыть. Пусть она ещё и сама об этом не знает, но её связь с Драко предначертана самой Судьбой. И никто не сможет этого изменить. Даже твоё неверие. — Я не собираюсь делать то, о чём вы меня просите. И не собираюсь верить вам. Это просто безумие, — Рон настаивал на своём. Ему просто не верилось, что люди, предначертанные друг другу самой Судьбой, могут испытывать такую сильную взаимную ненависть. Это казалось ему абсолютной бессмыслицей, как и всё, что сказал ему этот Вестер. Но, с другой стороны, зачем ему это делать? Только если он какой-то больной псих, любящий выдумывать несуразицу. — Я уверен, что ты изменишь своё мнение. Когда это случится, ты будешь знать, где меня найти. — С этими словами Вестер поднялся и, накинув пальто, собрался уходить, но Рон остановил его своим чётким утверждением: — Если это случится, — упорно не желая верить всему сказанному, твёрдо произнёс Уизли, подняв на Купера взгляд. — Было интересно поговорить, но, боюсь, повторного разговора не будет. И я не собираюсь вас искать. Вестер усмехнулся и, секунду помедлив, похлопал Рона по плечу. Уизли, нахмурившись, продолжал сверлить мужчину взглядом, преисполненным недоверия. — До встречи, Рональд. С этими преисполненными уверенностью словами Вестер покинул бар, оставив Рона пребывать в одиночестве и утопать в своих многочисленных сомнениях. *** Сильный ветер пускал рябь по затихшей глади Чёрного озера и заставлял Пэнси ёжиться от холода в своём пальто. Февраль постепенно переходил в март, но зима отнюдь не желала отступать и отдавать правление погодой весне. Но это холодное и мрачное место на данный момент было единственным пристанищем для уединения, ведь в школе, куда ни пойди, везде сновали надоедливые людишки, что-то желающие поручить Паркинсон. От главной старосты до Северуса Снегга. Пэнси просто необходим был глоток свежего воздуха одиночества, хотя в её комнате им уже пропитался абсолютно каждый сантиметр. Но комната навевала ушедшие томящие душу тоской воспоминания, потому девушка не желала оставаться даже там. Это чёртово задание Снегга. Пэнси понятия не имела, что должна делать, но прекрасно осознавала, что произойдёт, если она ослушается. Патовая ситуация связывала руки и отбивала у Пэнси всякое желание что-либо предпринимать, хотя, сколько она себя помнит, это обстоятельство всегда имело противоположный эффект, заставляя искать самые разные пути решения и выпутываться из наисложнейших неурядиц. Но не теперь. Пэнси всю жизнь смеялась над депрессивными соплями, вроде печали от расставания, презирала девушек, зависящих от любви и отношений, но в итоге сама стала жертвой данных обстоятельств. Расставание с Гарри больно ударило по её скрытой ото всех ранимой душе и напрочь выбило из привычной колеи. Её жизнь ныне превращалась в серую рутину, преисполненную немыми страданиями. Снаружи она выглядела такой же, но стоило ей остаться одной, — эмоции брали верх, и она не могла более сдерживать слёз и истерик. После сего ритуала она, потеряв счёт времени, лежала на кровати без сил, пустым взглядом изучая потолок. Это продолжалось изо дня в день вот уже несколько недель, но сегодня что-то изменилось. Пэнси решила прийти на своё излюбленное место близ Чёрного озера и обо всём хорошенько поразмыслить. Усевшись прямо на снег, Пэнси наблюдала как озеро подвергается нападкам сурового ветра, не сумев хоть как-то сопротивляться. В этот момент Паркинсон ощутила свою схожесть с этой чернотой вод: Снегг наседал на неё точь-в-точь как этот ветер обрушивался на озеро, а девушка, в свою очередь, не имела и толики сил дать отпор. Но почему-то именно в этот момент Пэнси ощутила, что она наконец знает, что должна сделать. Но это знание пугало даже её саму. *** Заливистый девичий смех раздавался посреди небольшой опушки Запретного леса, который могли услышать лишь те, кто находился вблизи того самого трудно отыскиваемого места. Те, кто пришли сюда, точно знали, что их никто не сможет найти, потому позволяли себе просто быть рядом, словно так и должно быть. Словно в другое время и в другом месте они бы вели себя точно так же. Однако это было отнюдь не так. Они, сами того не осознавая, вели себя настолько непринуждённо, что со стороны могло показаться, будто давно влюблённые друг в друга вышли прогуляться. Драко, держа наготове палочку, готовился испробовать себя в заклятии Патронуса. Гермиона показывала ему, какие движения нужно произвести для достижения необходимого эффекта, но Драко, то ли из-за неуверенности в себе, то ли из-за пристально-оценивающего взгляда своей напарницы, каждый раз сбивался и делал полнейшую ерунду, лишь отдалённо напоминающую правду, чем вызывал несдержанный смех гриффиндорки. Вот и сейчас происходила именно эта ситуация. — Драко, внимательнее! — совершенно беззлобно отметила Гермиона и вновь воспроизвела движение, которое должно было помочь Драко наконец сделать это проклятое, как он сам в мыслях уже начал выражаться, заклинание. Грейнджер очертила в воздухе окружность палочкой, сделав это намеренно медленно, позволяя своему ученику до конца уловить даже мельчайшую деталь. Дело было не в том, что Драко был плохим студентом, не обладающим достаточными знаниями для того, чтобы просто-напросто повторить пресловутое движение руки за девушкой. Он действительно старался сделать это, но как только начинал сосредотачиваться на запястье Гермионы, взгляд постепенно уходил на остальные части её тела. Ему не хватало её на этой неделе. А желание прикоснуться, ощутить под дрожащими пальцами тонкие изгибы, нежную кожу было даже сильнее, чем раньше, когда он только свыкался с мыслью, что его единственным спасением от прошлой жизни стала она. Девушка, которая была так невыносима ему все эти годы. Теперь он довольно редко, если совсем не возвращался к этим мыслям. Теперь его голову целиком и полностью занимали мысли о том, как бы дотянуться до неё, что именно сделать, чтобы наконец достать кажущуюся недосягаемой цель. Как остаться наедине, когда вокруг так много ненужных взглядов и слов? И сейчас, когда они в кои-то веки остались один на один, ему всё равно не удавалось осуществить то желание, что было куда сильнее его и всего того, через что ему пришлось пройти на протяжении своей жизни. — Драко, такое ощущение, что ты где-то в другом месте. Сосредоточься, ну же! Звонкий голос вывел из оглушительной силы собственных мыслей, и взгляд серых глаз слизеринца прояснился. Он нелепо произнёс: — Можешь повторить? — Повторяю последний раз. Следи, — оповестила Гермиона и, сбившись со счёту, в который раз это было, выверенными движениями палочки провела ею по кругу в воздухе над головой. В этот раз Драко честно следил. Но Гермиона уже заметила его отстранённость и теперь решила действовать хитрее нудной заурядной «училки». Малфой уже был готов изобразить то самое движение палочкой, когда Гермиона вдруг сказала: — Если в этот раз у тебя получится, тебя будет ждать сюрприз, — заговорщически улыбнувшись, она в таинственном жесте завела руки за спину. Губы Драко дрогнули в улыбке. Ничего не отвечая, он, механически воспроизведя в памяти, как должно выглядеть движение, перенёс его в реальность, совершая круговые росписи в пространстве над головой. И в этот раз вместо смеха Гермионы, он услышал аплодисменты одних-единственных рук, прикосновения к которым жаждал больше всего на свете. — Мотивация прошла успешно, — констатируя факт, выдала Гермиона, понемногу приближаясь к Драко. Между ними всё ещё было достаточно пространства, как до этого, когда они тренировались. Однако Грейнджер постепенно сокращала его. — Что ж, полагаю, ты хочешь получить свой приз, — с интересом вглядываясь в глаза Драко, утвердительно произнесла она. — Было бы неплохо, — с озорством отметил Малфой, откровенно не понимая, что его ждёт. Но в грёзах, конечно же, он уже всё давным-давно предвкушал. Однако ни единого намёка в его лице не отразилось — он терпеливо ждал Гермиону, когда же она уже окажется настолько близко, что ни у кого из них не останется сил сопротивляться их общему желанию близости, непосредственного контакта. И Драко не утверждал, что этот контакт обязательно должен иметь тот желанный им интимный подтекст. Именно сейчас ему хватило бы и простых объятий. Гермиона медленно переставляя ножки в простеньких маленьких ботинках, не отводила взгляда от Малфоя, подходя всё ближе. Когда между ними остался лишь шаг, она остановилась и вытянула руки, окутывая замёрзшие пальцы Драко своим почти что магическим притягательным теплом. В это же мгновение по всему телу обоих распространилась теплеющая нега этого незначительного контакта, утаскивая в плен лёгкой эйфории. Оба они знали, как усилить эйфорический эффект, но Драко решил в этот раз уступить Гермионе, ведь она обещала ему сюрприз. Грейнджер тем временем слегка оттягивала момент переизбытка чувств и продолжала сжимать его пальцы в своих руках. Она не переставала улыбаться. — И это всё? — скептично произнёс Драко, вопросительно выгибая бровь. Вместо ответа Гермиона резко притянула Драко к себе за руки, оказываясь прижатой к его груди. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы суметь заглянуть слизеринцу в глаза. — Почему ты всегда такой нетерпеливый? — обиженно, будто Драко испортил весь её «сюрприз» и не оценил инициативу, риторически спросила Гермиона, убирая руки Малфоя себе на талию. Ладони Драко так и норовили съехать чуть ниже, но он решил всё же дать право гриффиндорке стать главной в этой небольшой недопрелюдии. Драко не ответил, и Гермиона привстала на носочках, чтобы дотянуться до его лица, но, вопреки всем мечтательным ожиданиям Малфоя, лишь робко и даже по-детски невесомо коснулась губами кончика его носика и отстранилась, мягко улыбнувшись, оценивая реакцию Драко. Тот наигранно сморщился в притворном недовольстве и в следующую секунду уверенно и быстро притянул Гермиону ближе к себе, чтобы наконец осуществить своё заветное желание. Разумеется, таких желаний, связанных с гриффиндоркой, у него было множество, но именно сейчас перспективу воплотиться представляло лишь одно из них. Драко привычными движениями обхватив пальцами подбородок Гермионы, соединил их губы в чувственном и таком необходимом поцелуе. Гермиона, явно не ожидавшая этого, сперва застыла в бездействии, но, быстро придя в себя, подхватила инициативу и старалась не отставать от своих чувств, что буквально кричали быть ещё ближе, отдаваться своим ощущениям полностью и забыть о постоянных размышлениях. Жар окутал молодых людей несмотря на промёрзлый воздух, до сих пор царивший вокруг усыпанного белоснежными кристалликами снега леса. Медленные, преисполненные робостью и невинностью движения губ быстро сменились страстью и переизбытком чувств, вызванным длительным отсутствием уединения и близости. Гермиона уже существенно привыкла к возникающим при их контакте ощущениям, но они всегда возникали с таким напором, словно впервые. Ей было уже мало простых поцелуев и его скользящих по её телу рук, но никогда не заходящих слишком далеко. Гермиона хотела большего. Однако слишком смущалась, чтобы сказать об этом прямо. Но её размышления по этому поводу, появляющиеся даже в тех моментах, когда стоит просто отдаться ощущениям, прервались тем, что Драко отстранился и, как ни в чём не бывало произнёс: — Давай прогуляемся? Гермиона, хлопнув глазами в растерянности от резкой смены обстановки и того факта, что Малфой прервал их непосредственный контакт, шутливо спросила: — Ты, оказывается, можешь быть романтичным, Малфой? — Не неси чушь, Грейнджер, я просто предложил пройтись. Проветрить голову после всех этих «Экспектов» и «Патронусов». Гермиона не стала и дальше подначивать его, а лишь покорно кивнула, думая о том, что прогулка по живописному зимнему лесу не такая уж и плохая идея. Драко в это время протянул ей руку в приглашающем жесте, и гриффиндорка вложила в неё свои пальцы. Ей очень нравилось, что их размеренное сближение происходило подобным образом. Покинув опушку, молодые люди пошли по небольшой тропинке вглубь леса, по которой Драко не раз проходил, когда ему требовалось покинуть Хогвартс за очередной дозой. Однако в этот момент он совершенно не осознавал этого, его разум целиком и полностью был погружён в мысли о девушке, шедшей рядом, так трепетно и нежно сжимающей его руку. Гермиона, в свою очередь, рассматривала пейзаж, раскрывающийся с обеих сторон от тропинки: ветви деревьев по всей длине были припорошены мягкой белизной снега, лёгкий ветер порывисто срывал пушинки со своих мест и то поднимал их ещё выше, то просто опускал на землю. Это по-настоящему завораживало, а солнце, проскальзывающее лучами сквозь переплетённые древесные нити, лишь добавляло той непередаваемой зимней атмосферы. Гермиона искренне любила это время года, этот момент поздней зимы, когда уже не настолько холодно, но ещё и нет слякоти. О скорейшем наступлении весны свидетельствовал лишь тёплый ветер, окутывающий с ног до головы. Или это тепло исходило от человека, чьи пальцы были переплетены с её собственными? Устоявшуюся тишину, прерываемую лишь хрустом снега под ногами, нарушила Гермиона, отрешённо начав так сильно беспокоящую её тему: — Я всё думаю о тех шрамах на нашей коже… — Она не секунду запнулась, подбирая слова. Драко остановился напротив неё, заставив Гермиону сделать то же самое, но продолжал держать её теперь уже за обе руки. Грейнджер собралась с мыслями и продолжила. — Вспоминая все те моменты, когда мне внезапно становилось больно без причины, идентичные шрамы на наших руках, нашу эмоциональную связь… Я начинаю думать, что это что-то вроде проклятия. Драко нахмурился в задумчивости, ведь предполагал то же самое, хотя, признаться честно, старался не слишком много об этом размышлять. Его не то, что пугали подобные мысли, ему просто-напросто не верилось, что они в самом деле могут быть связаны как духовно, так и физически, но неизвестно почему и каким образом это случилось. Драко беспокоил по его мнению более важный вопрос, который он незамедлительно озвучил: — Но почему оно проявилось лишь недавно? Почему до этого мы оба ничего похожего по отношению друг к другу не чувствовали, а на последнем курсе вдруг стали как две влюблённые сопливые половинки? Гермиону задели его последние слова, но ничего другого ждать от Малфоя не имело смысла. Она хотела парировать, но Драко продолжил свой монолог, всё так же не отпуская её ладоней из своих. Он бы не стал отрицать, что ему это нравилось, но открыто признаться в чувствах был явно пока не готов, прикрывая их за привычной ему язвительностью и колкими словами. Разумеется, стоит отметить, что его манера общения значительно менялась по мере того, как Драко всё сильнее сближался с Гермионой. И это было несомненно естественно. — Знаешь, что-то мне подсказывает, что наша связь не могла взяться из неоткуда. Я давно не разговаривал с отцом, но мне почему-то кажется, что он может что-то знать об этом. Всё время их разговора Драко открыто смотрел Гермионе в глаза, но произнеся последнюю фразу, вдруг отвёл взгляд в сторону. Была в этом жесте какая-то нерешительность, неуверенность, и Грейнджер это сразу заметила. — В чём дело? Расскажи мне, — с готовностью произнесла она, возвращая внимание Драко к себе. Он вновь посмотрел на неё, но теперь уже с небольшой опаской, порождаемой его же мыслями. Задавая свой вопрос, Гермиона почему-то не боялась, что Драко оттолкнёт её, сказав, что это не её дело. Она чувствовала, что он хочет что-то сказать, это уже тоже стало чем-то привычным: настолько точно считывать эмоции друг друга, угадывать мысли и мгновенно улавливать перемены в настроении. — С начала года мне часто снится один и тот же сон, связанный с отцом. С каждым разом он становится всё длиннее, и мне открываются новые детали. Думаю, отец уже давно от меня что-то скрывает, и этот сон… Он будто возвращает меня в мои воспоминания. — Думаешь, если это действительно утраченные воспоминания, Люциус был тем, кто применил к тебе заклятие Обливиэйт? — Я пока ничего не думаю. Надеюсь, в ближайшее время мне удастся с ним поговорить и я смогу всё выяснить. Этими словами парень оборвал их разговор, и Гермионе не хотелось больше ничего спрашивать. Всё, что она могла в данный момент согласно своим чувствам и ощущениям — с сомнением и смутно проскальзывающим беспокойством смотреть на Драко, понимая, что его встреча с Малфоем-старшим вряд ли сможет обернуться чем-то хорошим, не говоря уже о результате. Однако, несмотря на рвущуюся наружу тревогу, Грейнджер молчала. — Что с тобой? Неужели Гермиона Грейнджер переживает за меня? Такими темпами, ты влюбишься в меня и не заметишь, — больше шутливо, нежели серьёзно сказал Драко, перемещая свои руки девушке на плечи. Гермиона еле сдержалась, чтобы не выпалить то заветное слово, глядя и безвозвратно падая прямо в бездну его холодных, но тем не менее излучающих тепло, серых глаз. «Уже». ***

Октябрь, 1997

Когда Рон увидел тот синяк на скуле Гермионы в «Трёх мётлах» в воскресный поход в Хогсмид неделю назад, беспокойство растущей волной распространилось внутри его груди. Он вспомнил того странного мужчину, с которым у него состоялась встреча в один из августовским дней аккурат перед началом учёбы. Не сказать, что он начисто забыл о нём, но тогда не придал особого значения его словам и в конце-концов не воспринимал и вовсе их всерьёз. Но теперь что-то изменилось. Неуверенность в словах Гермионы, когда она рассказывала, каким именно образом получила болезненное «украшение» на своей щеке, исходящая от неё некая опаска будто бы сболтнуть лишнего, проявляющаяся в скованности и боязливости движений. Всё это заставило Рона вновь подумать о словах того мужчины и усомниться в своём решении отвергнуть его слова, списать на жалкий вымысел. Тревога не покидала Уизли уже неделю и настолько сильно давила на него, что он пришёл к неожиданному для себя выходу из этой ситуации. Тот человек, как бы сильно он не нравился Рону, наверняка что-то знал о том, что происходит с Гермионой. И потому гриффиндорец ни секунды не колебался, когда читал адрес с бумажки, услужливо переданной ему тем загадочным мужчиной в их последнюю встречу, и когда готовился трансгрессировать. Оставалось придумать, что именно он будет делать, когда наконец встретиться с ним, но Рон собирался решать проблемы по мере их поступления. Главное, что ему было необходимо, — это не поддаваться собственным эмоциям, связанным с бесконечными переживаниями за свою лучшую подругу. Найти «психитра-нарколога Вестера Купера», как гласила записка, было не так трудно. Как только Рон приблизился к ресепшну и произнёс имя того, кого он разыскивает, до тошноты милая и вежливая секретарша без лишних вопросов незамедлительно провела Уизли до нужной двери. Уже у самого входа, когда остался лишь шаг до неизвестности, волнение просочилось сквозь кожу Рона и принялось вырисовывать витиеватые узоры. Стараясь игнорировать это, парень вошёл внутрь кабинета. Специалист по психиатрии сидел за своим столом, и когда заметил появление Уизли, ни один мускул на его лице не выдал и грамма удивления. Словно бы он предугадал, что именно в этот день Рональд Уизли, с которым он беседовал больше месяца назад, явится на пороге его кабинета с целью объединиться и пока ещё неизвестно как и чем, но помочь их, по всей видимости, общему другу. Вестер жестом указал на стул, стоящий у стола, и, дождавшись, пока Рон займёт его, начал сулящую невесть что беседу: — Здравствуй, Рональд. Смею предположить, ты наконец убедился в том, что с твоей подругой что-то происходит… Рон резко и неуважительно перебил его, тревога и страх перед неизвестностью испарились, а непонимание происходящего понемногу преобразовывались в злость на этого Вестера, явно знающего больше, чем тот позволял себе говорить. — Вы хотите сказать, что это только моя подруга? Тогда какой вам прок с этого всего? Вестер сдержанно поджал губы, явно разочарованный тем, что Рон и секунды не дал на то, чтобы всё объяснить. Но всё же ответил спокойно и лаконично: — Скоро ты всё узнаешь. Но по порядку. В тот момент Рон не мог и подозревать, что случится дальше. Он мог ожидать чего угодно, но явно уж не того, что совсем скоро станет проводником Вестера в Хогвартсе и будет помогать в незаурядном деле, связанном с Гермионой и абсолютно неожиданной персоной в лице Драко Малфоя. При любых других обстоятельствах Рон бы отказался. Но когда Вестер заговорил об угрозе жизни Гермионы, готовность во что бы то ни стало устранить эту угрозу перекрыла любые сомнения и дала ранее невиданную энергию для того, чтобы сделать всё возможное, лишь бы не дать неизвестным силам погубить невинную жизнь. Рон и сам до конца не понимал природу этого синдрома спасателя, оправдывая его дружеским и тёплым отношением к Гермионе. Но возможно эти чувства были нечто большим, чем просто дружба. Однако слова Вестера о том, кто именно должен стать судьбой для Гермионы Грейнджер, отрезали на корню всякую надежду на то, что эти чувства могли хоть когда-то реализоваться. И той самой компенсацией в невысказанной симпатии стала надежда, чтобы хотя бы подарить спасение. *** С тех пор как Гермиона показала Драко вырванную из какой-то книги страницу, образ Судьбы не выходит из головы Малфоя. Что ещё странно — видения с участием, по-видимому, телесного воплощения Судьбы пропали и достаточно долго не тревожили Драко. Только недавно осознав данный факт, он не имел понятия, что делать с этим нетипичным знанием. И вообще, нужно ли что-то делать? Ведь это было несомненно прекрасно, что видения покинули его, и теперь он мог существовать просто как вполне себе обычный и, главное, адекватный студент Хогвартса. Почти. Единственное, что осталось при нём от прежних дней, ещё до того, как они с Грейнджер стали достаточно близки, было тем сном или всё же воспоминанием, как с недавнего времени полагал сам Драко, об Отделе тайн и бесконечных стеллажах с серебристыми шарами, уходящими далеко в темноту. Мысль Гермионы о том, что это утраченное воспоминание могло быть стёрто с помощью заклятия забвения не кем иным, как его отцом, казалась Драко весьма рациональной. Ведь кто был с ним в те моменты воспоминания, урывками приходящего по ночам под видом обычного сна? Как раз-таки Люциус, и теперь слизеринец удивлялся, как в первую же очередь не подумал о своём отце как о главном причастнике к утрате памяти, если, конечно, это вообще была та самая утрата. Эта вереница мыслей сплеталась с путаницей по поводу Судьбы и конкретного её участия в их с Гермионой жизни, так что голова Драко просто разрывалась, и он уж тем более был неспособен внимать словам профессора Слизнорта. Тот рассказывал, видимо, что-то очень важное, если судить по чересчур вовлечённой Пэнси, сидящей рядом, кому внимательность на лекциях вообще была несвойственна. На самом деле Драко уже давненько заметил что-то странное, происходящее со слизеринкой, но всё время откладывал этот вопрос, твердя себе, что это не его дело. Но, если подумать, именно Паркинсон стала инициатором его «отношений» с Гермионой, и Малфою очень хотелось разузнать у Пэнси всё, что только можно, но он отчаянно оттягивал этот момент, потому что тогда бы пришлось поведать слизеринке, что между ним и Гермионой что-то есть. Не зная сам от чего, но он совершенно не желал этого делать, хотя прекрасно понимал, что Пэнси и сама уже обо всём догадалась, однако было тяжело разговаривать об этом напрямую. Поэтому Драко и не интересовался у Паркинсон по поводу её состояния, ведь тогда она бы непременно перевела разговор в наиболее интересующую её сторону. И эта сторона почему-то как раз и являлась его отношениями с Гермионой. «Так странно называть это отношениями… Что вообще между нами? Нет, это слишком сложный вопрос для того, чтобы быть на повестке дня», — крутилось в голове, когда Малфой смотрел перед собой, делая вид, что слушает преподавателя. Его взор коснулся Блейза Забини, с которым Драко не общался с самой осени. Их общение прервалось ненароком, по случайности, но никто из них так и не удосужился заговорить первым, словно всё так и должно было быть. Драко, признаться честно, не видел в этом ничего странного, а мысль возобновить общение и подавно не посещала его разум. Они общались долгие годы, но какие-то несколько месяцев игнорирования вот так просто рассыпали в прах этот факт, и у обоих из них не возникало намерения вернуть прежнюю дружбу. Отводя взгляд от Забини, Малфой не хотел больше думать о прежних временах общения с ним, а решил пустить всё это на самотёк. Следующие несколько уроков прошли относительно спокойно: никто из преподавателей его не тревожил, неосознанно предоставляя возможность вдоволь покопаться в собственной голове, чем Драко и занимался остаток учебного дня. Пэнси продолжала вести себя странно, но даже это уже не беспокоило, а сталось привычным. На одном из уроков Драко нехотя и лениво спросил у неё, но сделал это, скорее, из-за того, что она выудила его из пелены размышлений: — Всё нормально? — Пэнси, шмыгнув носом, прервала поток его мыслей, и по неизвестной причине Драко не смог проигнорировать это. Пэнси мельком взглянула на него, но почти сразу, быстро улыбнувшись, уткнулась в свою тетрадь. — Да, — не смотря на него, произнесла она, в следующий миг уже сосредоточившись на записях. Драко вопросительно поднял брови, но больше не стал ничего говорить. Мысли вновь поглотили его, и он не заметил, как последний урок подошёл к концу. Не медля, Драко сразу пошёл в подземелья, не желая задерживаться ни на секундочку в этой удушающей толпе студентов. Одиночество не предвещало ничего, кроме съедающих раздумий, но Малфою они уже не мешали, а, наоборот, казались наиболее приятной перспективой, нежели пойти на сегодняшнюю игру, где должны были сразиться его факультет с факультетом Когтевран. Драко давно не являлся ловцом, следовательно не играл в квиддич уже долгое время, однако и поддерживать команду своего факультета настроения у него не было. А потому он решил насладиться свободным пространством в мужском дортуаре Слизерина, ведь и собственной комнаты он также лишился. Мысль о том, что его ждёт, как минимум, двухчасовое уединение, вызвала на лице ненаигранную улыбку, и он поспешил произнести пароль и зайти в опустелую гостиную, а следом и в дортуар. Скинув мантию и бросив сумку у кровати, Драко уже готов был свалиться на кровать, в блаженстве растянувшись по всему пространству мягкой постели, но его взгляд зацепился на какую-то странную деталь, которой раньше тут не было. Любопытство или, может, обескураженность взяли верх, и Малфой приблизился к стене у изголовья своей кровати, сумев наконец понять, что же привлекло его внимание: это была записка, прикреплённая к вертикальной поверхности. Не раздумывая, он сорвал её и принялся вчитываться в одно-единственное слово: «Обернись». Драко моментально оборачивается: никакой задней мысли или вопроса о том, что кто-то мог просто подшутить над ним, лишь мёртвая хватка на палочке и готовность отбиваться. Но вся решительность вмиг сменилась растерянностью — перед ним стоял источая всем своим видом неподдельную серьёзность Рон Уизли. Драко было странно и непонятно видеть Рона в апартаментах Слизерина, причём с таким выражением лица, будто он, будучи всю жизнь инфантильным и пустоголовым другом Гермионы, внезапно за одну секунду претерпел радикальные изменения. С этой мысли вдруг стало смешно, но Драко подавил в себе и намёк на улыбку, глядя на Рона и уже раскрывая рот, чтобы что-то сказать, но рыжеволосый вдруг перебил его, словно бы ждал этого момента: — Прежде, чем ты что-то скажешь, мы с тобой расставим точки над «i», хорошо? — Было очень непривычно видеть Рона таким уверенным и твёрдым в своих высказываниях, и, если бы от удивления и растерянности, усугубляющими его и без того «призрачное» присутствие, словно разум целиком и полностью поглотил тело, Драко уже бы давно перебил Рона и напомнил ему его место. Но он молчал, отчего-то внимательно слушая Уизли. Тем временем, Рон продолжал: — Чтобы ты понимал, я здесь ради Гермионы и только ради неё. Ты мало меня интересуешь, но, если бы не Вестер, я бы ни за что не обращался за помощью к тебе, — Драко едва заметно передёрнуло от упоминания его бывшего наркодилера, но ещё до того, как он успел что-либо понять или спросить, Рон пресёк его попытки, не прерывая свою речь, — Вестер попросил наладить с тобой контакт, думает, так будет безопаснее для Гермионы. Я был вынужден согласиться, но ты и сам понимаешь, что друзьями у нас стать не получится. Поэтому предлагаю выгодное сотрудничество. Драко на секунду опешил. Сначала показалось, что ему всё это мерещится, ведь этот перерыв от видений с участием Судьбы явно был с подвохом. Потом, когда пришло осознание, что всё это происходит в реальности, Драко рассмеялся, увидев полнейший абсурд сложившейся ситуации. — Что ты вообще несёшь? — только и смог вымолвить Малфой, проводя ладонью по лицу, будто стараясь стереть из разума образ Рона, с предельной серьёзностью вещающего о каких-то глупостях, как казалось самому слизеринцу. Он даже не пытался придать словам Уизли какой-либо смысл, а тот факт, что Рон и Вестер каким-то неожиданным образом знакомы, совершенно не укладывался в голове. — Обо всём по порядку. Но сперва я хочу знать, готов ли ты выслушать меня, а позже и помочь? — Та наивность, что Драко сумел проследить в его словах, несомненно, вводила в замешательство, и Малфой не сдержался, чтобы спросить, хоть и до сих пор не верил ни единому слову Рона, но и для неверия особого повода не было: — Ты действительно настолько глуп, что думаешь, что я стану помогать тебе? — Я так не думаю, но знаю, что ты станешь помогать ей. Драко задумался. Он неожиданно подумал о предложении Рона в несколько ином ключе и увидел в нём возможность узнать больше о его связи с Гермионой. Может, он наконец поймёт чуточку больше о тех силах, что каким-то неведомым образом связали их души? Но и всецело доверять Рону намерения не было, потому Драко решил действовать аккуратно и по ситуации: узнает нужную информацию, а потом уже и решит, что делать с ней и, собственно, как дальше относиться к своему неожиданному «союзнику». — Я выслушаю тебя, но не надейся, что я моментально поверю во всю ту ересь, что ты собираешься мне сказать. Я до сих пор не понимаю, о каком сотрудничестве ты говоришь и почему я вообще должен что-то делать, но тебе повезло. Мне скучно, и я хочу как-то скрасить свой день. — Уверен, что дело только в этом? — усмехнувшись с таким лицом, словно бы знал действительно многое, что и следовало из всех его слов, Рон задал вопрос, явно ожидая услышать ответ на него. Но только Драко хотел ответить со всей присущей саркастичностью, как дверь в дортуар резко распахнулась и в комнату вошёл тот, кого ни Рон, ни Драко уж точно не ожидали увидеть. — А ты что тут делаешь? — спокойно и без эмоций спросил Забини, обращаясь к Рону, но удивление на его лице подавила какая-то усталость. Несмотря на то, что Уизли не ожидал вторжения в их уединённый разговор с Драко, ведь заранее удостоверился, что все студенты Слизерина будут на игре, Рон быстро взял в себя в руки и, уже собираясь уходить, напоследок быстро сказал, обращаясь к Малфою: — Мы ещё вернёмся к нашему разговору. — После этих слов он покинул покои Слизерина, не давая Драко возможности ответить и оставляя его один на один теперь уже в компании Забини. Драко опустился на кровать, всё ещё не находя в себе сил переварить услышанное. Всё произошло слишком быстро, ещё и этот Блейз… Почему он вообще здесь, ведь Драко точно видел, как тот вместе со всеми отправился на игру? Малфой не хотел ничего спрашивать и в принципе начинать диалог, но, невольно взглянув на Блейза, разглядел на его лице немой вопрос. Забини, точно так же, как и Драко, возобновить общение мешали гордость и собственное достоинство. Но на этот раз мулат не выдержал и сам сделал первый шаг к разговору: — Что он тут делал? — Возможно, вопрос о присутствии здесь Рона, был просто предлогом для того, что начать диалог. А, может, всё было проще — Блейз просто хотел узнать именно об этом. Драко поморщился из-за упоминания Уизли и свалившимся следом непониманием, как ему поступить, как именно воспринимать слова рыжеволосого. — Да хер его знает, — только и ответил Малфой, и Блейз понял, что пытаться что-то вытянуть из своего старого друга будет напрасным. Он не стал продолжать разговор, но вместе с тем давая себе обещание предпринять ещё попытку. Всё-таки какой сильной ни была бы его гордость, Блейз не мог так просто пренебречь пройденными вместе годами, выбросить всё их прошлое общение в мусор, словно оно ничего не значило. Это и отличало его от Драко. Уметь поступиться своими принципами, пойти на компромисс, на уступки. Блейз твёрдо знал, что он хочет вернуть их общение, но ещё не догадывался о том, какую значительную роль сыграет его решение. *** В Большом зале, как и всегда бывает по утрам, царила оживлённость и даже какая-то лёгкая суматоха. Гермиона сидела в одиночестве, но её не беспокоило это обстоятельство, и она, пребывая в преспокойном расположении духа, была поглощена завтраком, иногда кидая взгляды в сторону стола студентов Слизерина. Драко, отвечая на её короткий взгляд, улыбался, а глаза его наполнялись теплом, когда он смотрел на неё. Гермиона не знала, где были Рон и Гарри, но даже это не могло вывести её из внутреннего равновесия и потревожить её погружённый в безмятежность разум. Она перестала отрицать очевидные чувства к Драко, перестала осуждать саму себя за них, но это не было вынужденным смирением, а являлось именно осознанным принятием, сопровождающимся каким-то умиротворением и воодушевлением. Пусть и вопросы «как?», «почему?» и «зачем?» ещё не оставили её просто потому, что она всё ещё хотела узнать истинную природу их связи, но хотя бы с теми чувствами, что испытывала, она более-менее разобралась, и теперь лишь спокойствие мягко обволакивало всё её существо, а влюблённость отныне не тормошила разум непринятием, а лишь дарила сладостный покой. Внезапно уловив какое-то движение под потолком, Гермиона устремила свой взгляд туда, и в поле зрения оказался чёрный филин. Когда он стал постепенно снижаться и, складывая крылья, приземлился напротив Драко, стало понятно, что этот филин принадлежит семье Малфой. В его клюве был зажат конверт. Гермиона с интересом и с какой-то смесью любопытства и лёгкого беспокойства наблюдала за тем, как Драко забирает письмо из тисков филина, после чего тот устремляется вверх. Едва взгляд Малфоя упал на адресанта, имя которого было выведено на конверте, лицо его переменилось, озаряясь удивлением и неясной тревогой. Драко быстро взглянул на Гермиону, но взгляд его был потерянный, невидящий, а потом стремительно поднялся изо стола и удалился из Большого зала. Пребывая в раздумьях, Гермиона медлила идти за ним, она не хотела навязываться, хотела дать ему пространство. Но, явно почувствовав его внутреннюю тревогу, что словно бы по воздуху проникала в её тело, она поняла, что ей без сомнений нужно в этот момент быть рядом с ним. Потому, отбросив отягощающие мысли, она так же поспешно вышла из зала, в попытках догнать Драко, но он уже исчез из поля зрения. Тем не менее, Гермиона направилась к подземельям. Сердце быстро стучало, разгоняя кровь то ли от волнения, то ли от быстрого шага, когда Грейнджер была уже на финишной прямой к апартаментам Слизерина. Она успела даже проскользнуть за ещё не закрывшую тайный проход стену, но уже приходящую в движение. Гермиона облегчённо выдохнула, стоило ей оказаться в гостиной Слизерина, хотя ещё секунду назад присутствовал риск быть раздавленной массивной стеной. Она огляделась, отмечая, что никого из студентов Слизерина не находилось в гостиной, и беспрепятственно прошла к двери, ведущей в общую спальню. Драко стоял к ней спиной, держа перед собой, судя по всему, то самое письмо, что так выбило его из колеи. Гермиона осторожно подошла и, положив руку ему на плечо, спросила: — Что случилось? Малфой даже не повернулся к ней, словно бы точно знал, что она пойдёт за ним, и не видел в этом ничего необычного. Продолжая смотреть в написанный на пергаменте текст, он ответил, а в голосе его прослеживалась бесконечная тоска, и даже какая-то мрачная безысходность. Гермиона словно бы приобрела мощнейшую силу эмпатии, потому что ясно ощутила эти эмоции и внутри себя, как если бы испытывала их сама. Прежде такого не проявлялось, между ней и Драко периодически возникала лишь телесная взаимосвязь и притягивающее тепло при контакте их кожи. Она пообещала себе разобраться с этим открытием позже, пока решив не заострять на этом внимание. — Отец просит меня посетить Мэнор, — всё ещё не глядя на гриффиндорку, сказал Малфой так, будто озвучивал смертельный приговор. Гермиона, наоборот, увидела в этом некую возможность для того, чтобы что-то разузнать у Малфоя-старшего касательно и того сна Драко, и их связи. Но вместе с тем она видела и, несомненно, чувствовала его нежелание ехать в родовое поместье и даже присутствующие нотки необоснованного страха. — Думаю, тебе стоит поехать. Вдруг он хочет сказать что-то важное? — цепляясь за любые предположения, старалась утешить Гермиона, хотя и не понимала, почему вообще необходимо это утешение. Драко наконец обернулся к ней, посмотрел в глаза, и Гермиона теперь уже явно ощутила, что он боится. Но чего? Словно бы прочитав мысли Гермионы, Драко быстро начал говорить, как если бы не хотел передумать или пожалеть о сказанных словах: — Я боюсь, что тот сон окажется забытым воспоминанием и что тем, кто его стёр, окажется мой отец. Что ещё он может скрывать от меня? Гермионе неожиданно для самой себя захотелось обнять его и одарить своим теплом, заботой, любовью… Той любовью, которую он не смог получить от собственной семьи, так и не смог научиться доверять, и вряд ли когда-то сможет полноценно оправиться от того жёсткого и идеализированного отцовского воспитания. Грейнджер внезапно чётко увидела во взрослом парне напротив маленького брошенного мальчика, которому были необходимы поддержка, внимание и сочувствие. Вроде бы не было в словах Драко ничего особенного, ничего слишком уж печального, но отчего-то от этих фраз стало невыносимо больно. Недолго думая, Гермиона так и поступила: просто обняла его и вложила в этот жест всю свою нежность и мягкость, какой только обладала. Она хотела сказать ему что-то вроде того, чтобы он не переживал, что всё будет хорошо, что она всегда готова выслушать его и дать поддержку. Но сейчас слова казались лишними, а единственное, что было важно, — их невесомая связь, заключённая в непосредственном касании, что была способна разрушить любое деструктивное влияние негативных эмоций и стать спасением, таким необходимым в данный момент. Когда она отстранилась, на лице Драко наконец проступила осознанность и сменившая страх уверенность, решительность действовать. Он вдруг протянул Гермионе слегка смятый лист пергамента, предлагая прочесть и при этом уточняя: — Строчка в самом низу. Прочти. Гермиона приняла письмо из его рук и, не стремясь даже буквально из любопытства прочесть весь написанный текст, опустила взгляд на нижнюю строчку: «P.S. Прости меня, что я так долго скрывал от тебя правду. Я хочу сказать тебе то, от чего зависит твоя жизнь, пока не стало слишком поздно».