The darkest secret, или Истории, рассказанные после ужина в канун Рождества

Потрёпанный бежевый торшер, приобретший грязно-жёлтый оттенок после того, как Шерлок снова начал курить, — единственное, что рассеивало темноту в гостиной на Бейкер-стрит — несколько раз мигнул и погас. Круг мягкого тёплого света, обволакивавший стоящее у давно остывшего камина кресло, сжался в точку, сузился и словно бы вернулся обратно в лампу, пронзив напоследок табачный дым, который висел в комнате плотной стеной и иногда только слегка, казалось, покачивался, дурманя и вызывая головную боль. В последнее время Джону всё чаще и чаще случалось засыпать за ноутбуком, зарабатывая себе чудовищную боль в пояснице, чтобы затем, проклиная самого себя под нос, плестись среди ночи в кровать, стараясь не наступать на скрипящие половицы. «Когда я смотрю на себя его глазами, я кажусь себе намного умнее». Его пальцы сжались, и, всё ещё не вырвавшись из какого-то мучительного сна, он нахмурился, и лицо его исказилось едва заметной болезненной гримасой. you are not haunted by the war you miss it Открыв глаза, доктор Уотсон погрузился в непроницаемую темноту. Ноутбук на коленях разрядился и выключился пару часов назад. Легонько встряхнув задеревеневшей во сне рукой, которая из-за этого мгновенно наполнилась колкими иглами, Джон потянулся к переключателю торшера и, нашарив его, щёлкнул кнопкой. Ничего не произошло. Он попробовал ещё. И ещё. И ещё. — Вечно перегорающие лампочки, — пробормотал он скорее расстроенно, чем сердито, и переложил компьютер на заваленный бумагами и склянками с химическими реагентами стол. Впереди были несколько жалких часов рваного, беспокойного сна и очередной день, проведённый в искажающем звуки глухом тумане из-за депривации сна. Накопившаяся утомлённость, переизбыток работы, информации и тревог, тягучесть ночных кошмаров — всё это делало границу между сном и бодрствованием донельзя размытой. Нежелание лампочки включаться было как-то едко и обидно связано с Шерлоком Холмсом, походило на рвущиеся в спешке одноразовые перчатки, когда каждое мгновение — драгоценность; Джон находился в том особом состоянии изменённого сознания, когда окружающее пространство открывалось в нескольких измерениях, ширясь и раздвигаясь, и гостиная, окутанная тенями, была для него лабиринтом из воспоминаний, эпизодов прошедшего дня, последних волн страшного сна; громоздкость мебели и её острые углы отождествлялись с кособокими предложениями, которые так раздражали его в его собственном блоге. Спёртый, наполненный никотином воздух, темнота и мягкость ковра под ногами — были словами, боль в пояснице и липкость рук — были словами. Слова теснились в его голове, распирая её изнутри. Единственным избавлением было как можно скорее добраться до прохладной простыни — унять жар, вдохнуть, выдохнуть, вырваться из духоты, открыть окно… did you miss it? Тусклые огни фонарей на противоположной стороне улицы, едва пробиваясь через щели в плотных шторах и клубы дыма, складывались в изломанный узор у приоткрытой двери на лестницу. Опершись обеими руками о кресло, Джон приподнялся и с заметным усилием встал, всё глубже и болезненнее погружаясь в себя, как вдруг его внимание привлекло смутное движение. Косые линии света изогнулись, словно бы темнота взбугрилась или наполнилась чем-то изнутри, пропуская маленький округлый объект: с лестничной клетки к ногам доктора Уотсона выкатилось, подпрыгивая на неровностях паркета, яблоко. Крепкое, всё в маленьких вмятинах, оно стукнулось о ножку комода, качнулось и остановилось. Замерший у кресла доктор Уотсон несколько секунд оторопело вглядывался в тени вокруг него, ощущая всё нарастающее свербящее чувство неправильности, пока сознание его не дёрнулось, рывком, вспышкой заставив его зрачки расшириться: — Я не сплю, — сказал он сам себе вполголоса. — Не сплю.