Ленинградец

Когда красноармеец Алтын впервые прибыл с поездом с "большой земли", битком набитым провизией, в Ленинград, он больше не смог спокойно слышать это название. Февральское небо было чисто, не намечалось ни истребителей, ни бомб на небе - они стали злободневной декорацией Отечественной войны, что шла по земле, пропитанной кровью, что ломала кости, выбеленные солнцем и морозом, что пожинала смертоносные зерна, снимая их с умерщвленных колосьев. Вся дорога была исчерчена рытвинами дзотов, как вражеских, так и советских. Запах машинного масла частично выветривался холодным ветром. В вагоне оставался лишь приятный дух еды, которая мчалась в голодный, истощенный, умирающий Ленинград. Дорога победы - линия путей, которая открылась совсем недавно. Работы начались сразу же после разрыва кольца, сомкнувшегося вокруг Ленинграда. Инструкций было много, но были и тихие наставления. Быть мягче. Возмутительно, казалось бы, звучало. Но ленинградцы перенесли много горя - не меньше, чем жители того же Сталинграда. Они обессилены и измучены, перепуганы бомбежками, они пахнут голодом и смертью. И на этой земле, где трупы стали привычной повседневной картиной, теперь будут ходить солдаты, готовые с новой силой защищать пораженные язвами бомб улицы. В руках красноармейца была привычная трехлинейка, и, как того требовал приказ, он охранял огромные коробы и мешки, стоя возле вагона. Внутри было не только продовольствие - в других вагонах, чуть дальше, скреблись сотни дымчатых котов. Их привезли для борьбы с чумой, поражающей подвалы толпами крыс. Грызуны несли серьезную угрозу для жизни, сражаться собственными руками с ними было почти бесполезно. Для того и были привезены охотники и охотницы. Там, через три вагона, уже образовалась огромная, длинная очередь из жителей. Они смотрели голодными глазами на живых кошек, но наказ тех, кто стоял на выдаче провизии, был строг. Их нельзя было есть. Их нужно было любить и лелеять, чтобы те защищали зерно от грызунов. Угрозе были подвержены и мешки с провизией. За ними требовалось следить, чтобы не допустить инцидентов. Да от кого их охранять нужно было? Бледные, похожие на скелеты, изнеможенные и усталые, люди смотрели на наполненный съестным сквозь ограждение, просовывая свои костлявые руки. Февраль укутал их в старые, потрепанные одежды. Они прятались от холода и тянулись к теплу вагонов с едой. Они ликовали, но их победный крик "Ура!" Звучал иначе. - Хлеба! - слышалось со всех сторон; голоса - женские, мужские, детские - отдавались в голове красноармейца, заставляя каждый раз вздрагивать. - Хлеба! Хлеба! Он помнил каждое мгновение. Помнил, как свистели пули, как они пронзали тела солдат. Помнил, как взрывались в их руках гранаты, как отрывало бойцам руки. Он помнил каждый крик, исполненный боли и горечи. Помнил, как тощие, худенькие девчонки шестнадцати лет тащили на себе отцов. Помнил, как умывался советской кровью закат и видел, как в ясный день небо стало черным и непроглядным от дыма. Он видел, как половина туловища его соратника была растерзана бомбой, а сам он был жив. Видел, как оголенные кости ломались под ногами воинов. Гниющие трупы, ошметки человеческого мяса. Он впитывал в себя ужас фронта. Но даже этот ужас не заставлял его дрожать, слыша тихие, жалобные крики "Хлеба!". *** Февральский морозный воздух был наполнен чем-то особенным. Улицы города-призрака были непривычно пусты, эта пустота пробирала до дрожи. Свежий морозец был вовсе не при чем: если раньше, еще до войны, по улицам, даже зимой, сновали кошки, собаки и птицы, то сейчас можно было лишь услышать, как перебирают лапками сотни и тысячи крыс. Их выжили гораздо больше, чем людей. Люди стали черными призраками. Один из них мелькнул, выглянув из-за угла и тут же спрятавшись там. Рука потянулась к кобуре пистолета - привычка стала инстинктом сохранения жизни, один миг - и ты либо жив, либо мертв. - Не надо, - раздался тихий, тонкий голосок. Фигура человека, который прежде прятался за угол, наконец, отделилась от стены. В сгущающихся сумерках вспыхнули электрические лампочки фонарей - тех, что успели подвесить к прибытию. В честь огромного праздника, в честь прибытия продовольственного поезда, в воздухе начинал чувствоваться некий восторг. Отабек, пробывший в этом городе только несколько часов, начинал постепенно осознавать все то, что происходит с ним сейчас. Они счастливы. Незримые призраки города, пережившие все эти ужасы, счастливы. Они промерзли до костей, они оголодали, но в них еще были силы шептать поздравления. И то, что угнетало, начинало проясняться в душе красноармейца. Чем ближе подходил человек, тем больше удивлялся Алтын. Даже лохмотья не могли скрыть его истощение. Обычный обыватель, который жил более-менее сыто, был бы гораздо более жив, чем он. Ткань, которая была на нем, в лучшие времена была бы различима, но сейчас все, что мог охватить взглядом юноша, было облезлым и потрепанным, да и едва ли грело. Тонкие пальцы, которые прежде прятались в рукавах и карманах за отсутствием рукавиц, покраснели от холода, но крепко сжимали карточку. Для блокадника продовольственные карточки были подобны чистому воздуху, носить их с собой было настоящим помешательством. Горе было тем, кто потерял ее: это значило смерть от голода. Да и никто не был от нее огражден: граммики, как ласково их звали здесь, горького хлеба лишь позволяли вдохнуть лишний раз воздуха, но даже на них нельзя было прожить. Однако люди жили. Удивительно, что пальцы были целы. В голове Отабека промелькнула мысль о том, что он мог лишиться всех своих пальцев, раз ходил без своих рукавиц. Белая кожа выделялась на фоне темной одежды, несколько прядей светло-пшеничных, спутанных волос спадали на тощие щеки. Как и у всех, кто пережил блокаду, кожа плотно облегала кости, делая черты лица острыми, колючими. Красноармеец не смел прервать молчания, выдерживая на себе взгляд голодного юнца. Ему было немногим больше тринадцати, трудно было сказать по виду, но глаза старили его. Глаза воина, который был готов растерзать за свободу. Взгляд, который совершенно не вязался с оголодавшим телом, с облезлыми лохмотьями, со всей ужасной чередой черно-белых дней, что терзали этот город больше двух лет. - Вы... Вы с Дороги Победы, да? - тихо, будто бы боясь своим голосом вызвать обрушение, спросил ленинградец. Он облизал тонкие, потрескавшиеся губы, с нетерпением дожидаясь ответа. Слабость, по видимому, была сильной, потому он стоял нетвердо, зная, что силы могут покинуть его в любой момент. - Да, - помедлив, произнес Алтын, нервно сглатывая слюну. Голос заставил его покинуть зеленые озера, вернуться в реальность, чтобы снова ощутить запах голода. Даже голод имел свой запах, и он с большой силой исходил от мальчишки. - А ты ленинградец? Вопрос прозвучал неимоверно глупо, прорезал броню, что строил пред собою юнец. Он чуть сделал шаг назад, в глазах его отразился страх и боль, но он устоял. Нельзя было отказаться от того, кем был ты, даже если это несет боль. Алтын лишь заметил, как пронеслась череда болезненных воспоминаний, как тень скорби легла на лицо мальчика. Скорее всего, он остался один - смерть не щадит никого. - Да, - все также отвечал он, пламя вновь вспыхнуло в его глазах. - Спасибо... Спасибо. - Это то, что я должен был сделать. Теперь осталось только одно. Живи. Выживи. Красная Армия одолеет врага, - произнес Отабек как-то непривычно официально. Он все еще чувствовал себя полным дуралеем, который не умел подбирать слова. К чему он говорит эти слова? К чему благодарят его? Он сделал то, что приказали. Он лишь обеспечил охрану. Рука красноармейца легла на плечо ленинградца. - Как тебя зовут? - Юрий. Юрий Плисецкий, - повторил юнец, глядя уже с некоторым восхищением. Он искренне был рад тому, что встретил человека с поезда. Человека, который принес жизнь в этот призрачный город. Алтын никогда не думал, что один взгляд может так изменить человека. Вся душа отразилась в глазах маленького воина. Красноармейцу не впервой было видеть страх или отчаяние, он знал их в лицо. Но этот мальчишка пережил то, что не должен был. Блокада ломала и терзала его - все было видно по его лицу, по его нетвердой походке, по карточке, что он сжимал в руках. Чуть задумавшись, младший лейтенант вытащил из кармана шинели небольшой сверток, совсем маленький, и вложил его в замерзшие пальцы мальчишки. Бумага тихо прошуршала, вновь пронзая тишину улиц. - Иди домой, Юрий. - произнес солдат, загибая тонкие пальцы. Он сделал это осторожно, будто бы боясь, что может сломать что-то своими грубыми руками. Тихо выдохнув, тот слабо кивнул и быстрым шагом направился прочь, унося с собою тяжелые мысли и теплый запах еды. В шуршащей бумаге лежал крохотный кусок рафинада.