Ленинградец

Небо хмурилось, тучи все сгущались, заслоняя отощавшее ленинградское солнце. День, и без того неясный, казался совсем мрачным, холод лишь подчеркивал отчужденность этого города. Над ним все еще висел дамоклов меч голода. Даже сейчас, когда по жилам вновь начала поступать жизнь, изнеможенный скелет Ленинграда не мог во мгновение ока подняться из руин. Голод был привычным делом. Люди идут на своим делам медленно, долго. Но идут. Их шаги все слабеют, сил не остается. Холод идет рядом, кусает за пальцы, словно бешеный пес. Человек пахнет смертью, на его лице уже видны поцелуи этой старой безносой шлюхи. Она, воображая себя красавицей, нацепила свой парадный балахон, наточила свою косу и ходит меж людей, касаясь их своими бледными, иссохшими, умерщвляющими устами. Человек шел по своим делам. И вот он уже лежит на земле бездвижно, на его посиневшем лице старуха оставила свою печать. Город имел свой ритм. Прежде роль его сердца выполнял метроном, который работал сутки. Радио нельзя было выключить, никто не хотел умирать от авианалета. Каждое действие сопровождалось указом, который следовало выполнять. Мертвых подбирать и увозить на кладбища. Окна занавешивать черной, плотной, непроницаемой тканью. Не передвигаться по такой-то стороне улицы во время артобстрела. Не выдавать правду врагу. Жить. Последнее не было приказом, никто не оглашал его, никто не просил людей исполнять этот долг. Но люди, изнемогая от голода, выполняли его, отдавали свою крошечную долю граммиков другому, чтобы он смог сделать еще один вдох. Они заставляли себя прилагать усилие, идти на Неву за водой, искать дрова, ломать мебель, отдирать обои, вываривать кожаные ремни. Они падали, безболезненно умирая, и на их место приходили другие. Красноармеец Алтын не мог смотреть в глаза людям. Он был солдат, и как солдат выполнял свой долг, обороняя город. И, как солдату, ему был положен более щедрый паек. И он чувствовал себя единственным живым человеком, оказавшемся в царстве мертвых. Но эти мертвые были живы. Из этих мертвых строились очереди в булочных, эти мертвые шли на завод, отрабатывая день. У них были разные глаза. У каждого из них был свой взгляд. Но красноармеец Алтын инстинктивно искал тот, что запал ему в душу. Взгляд воина. Несомненно, здесь были люди, достойные орденов и похвал за героизм. Но, повстречав за свои года многих людей, Отабек впервые встретил мальчика со взглядом бывалого воина. Он остановился, чуть оглянувшись. Чутье не подвело: он был здесь. Почему-то заныла прежняя рана. Она затянулась, но вражеская пуля не давала о себе забыть. В бессонную ночь Отабек мучился от боли, как ленинградец от голода. Но боль уходила к утру. Голод же оставался. Нет. Он самолично привез сюда провизию. Он лично передал ее людям, которые поделили ее и отправили на склад. Норма хлеба увеличится. Горькое тесто вновь приобретет вкус, который был у него до войны. Но привкус страха и боли никогда не оставят эти стены. - Идем, Юра. Иначе наш Гоша опять закатит истерику по поводу того, что не станцевал. Голос донесся из булочной. Отабек огляделся, цепляясь взглядом за женщину и ребенка, выходивших из нее. Помимо хлеба, норму которого увеличили, должны были понемного выдавать крупу и чай. Совсем немного, не самого лучшего качества, но голод сейчас бродил повсюду. Потому даже это могло принести невероятную радость. - В следующий раз, когда он пойдет на улицу за водой и дровами, я его домой не пущу. Пускай себе танцует на холоде свою ведьму! Мила, он же тронулся. Голос Юрия. Юрий Плисецкий. Ленинградец. Он прекрасно помнил встречу, которая произошла на днях. Он инстинктивно искал этот голос и взгляд, эту фигурку, которая была освещена лишь тусклым светом электрических ламп. Теперь, пока не было ни авианалетов, ни артобстрелов, пока все орудия молчали они могли ходить по улицам без опаски, могли жить, а не выживать. - Юра! Я тебе по губам за такое! - недовольно произнес женский голос. Отабек их увидел. Прежняя фигура Юрия была ему знакома. Он хорошо запомнил ее, запечатлел в памяти на долгие, долгие годы. Девушку он видел впервые. Выше, чем мальчишка, она была одета в более нарядную одежку. Верно, она самостоятельно расшивала все свои одежды нитками, пока были силы. В ней сразу же чувствовался дух, присущий актрисам малой сцены. Она хотела больше воли, больше слов, горела желанием, но ей давали лишь мелкую роль в какой-нибудь новогодней сказке для детишек. Отабек знал этих девушек хорошо. Медсестра, которая вытащила его из-под пуль вместе с винтовкой, была почти такой же. - Юрий Плисецкий. Вновь собственный голос прозвучал странно, отчужденно. Он был чужим в этом городе, он выглядел слишком живым среди истощенных людей. Голод старил людей. Юрий и его сопровождающая обернулись. Верно, она могла бы быть красивой, но была слишком измождена. Подобную картину можно увидеть здесь постоянно. На миг красноармейцу показалось, что он увидел старуху с косой. Но нет. Это была живая девица в зеленом, расшитом платке. - Я рад снова встретить тебя здесь, Юрий, - слова звучали сухо и резко, раздавались электрическим треском на морозе. - тебя и твою... - Мила Бабичева, - тут же представилась девушка, в ее улыбке Отабек увидел что-то жуткое, но не смел показать этого. - артистка балетного театра! Я... Его... Опекун... - Неофициальный, - чуть сощурился Юрий, видимо, пытаясь углядеть угрозу в красноармейце. Такая информация могла проложить путь в детдом, но мальчишка видел, что Алтын чувствует себя неловко. - Спасибо. - Юрочка, это тот человек, который дал тебе сахар? - восхищенно произнесла девушка. - Было бы верхом неприличия оставить его без благодарности, Юра! Но мальчишка промолчал. Взгляд вновь был обращен к красноармейцу, взгляд, способный поразить цель более метко, чем винтовка Мосина. Взгляд воина, который был гораздо старше своих голодных ленинградских дней детства, имеющих вкус ненастоящего хлеба и запах смертельного холода.