Мальчишка.

      Лёва уже привычно растянулся на сцене, как кот, вальяжно покачивая рукой и приговаривая: «Мы никогда не будем вместе». Толпа синхронно танцевала, размахивала фонариками и картонными сердечками, надрывала голосовые связки. Шура подобрался к краю сцены, вставая над лучшим другом, чтоб посмотреть ему в глаза, перебирая струны. Лёвчик ухмыльнулся, подмигнул Уману и принялся тянуть к нему руки, будто прося о помощи. Мысленно он кричал с надрывом: «Неужели ты не видишь, как я погибаю?»       Как погибал сотни тысяч раз, подходя к микрофонной стойке и выворачивая утомлённую душу наизнанку на всеобщее обозрение. Как погибал каждый раз, касаясь плеча или рук самого нужного человека или глядя ему в глубь коньячных глаз. Как погибал каждый раз, моля со всем своим неистовством у Вселенной быть рядом с Шурой чуть чаще.       Немногие допускали мысль о том, что фраза о разбитом сердце вырвана из контекста. Лёва сдавливал пальцами микрофон, почти прижимаясь к нему губами, пока в голове вновь проносился диалог, произошедший... Когда-то давно, а может, вчера? Нет, кажется, прошло много безнадёжных, тяжёлых, невыносимо холодных лет.       – Мы никогда не будем вместе, Лёв. Вернёмся в Россию и будем жить как все. Женимся когда-нибудь на прекрасных девицах, коих, я уверен, будет много... Сотрём из памяти всё время, что провели с тобой вдвоём. Прости, но мы не сможем.       – Неужели ты не понимаешь, что разбиваешь моё сердце? – уже в звенящую пустоту отвечал Бортник, сдерживая подступившие слёзы.       Строчку «С чужой женой проходишь мимо» пришлось редактировать, убирая предлог. Иногда он вырывался, совершенно случайно, но зрители, подхваченные волной музыки, ничего не замечали. Замечал только Шура, тактично отводя сочувствующий взгляд.       Было привычно больно уходить со сцены, оставляя Умана наедине с жарким залом. За кулисами, жадно затягиваясь горьким дымом, Лёва шептал что-то о цели и средстве. Почему-то было страшно. Безумно страшно и холодно. Предчувствие чего-то дурного захлёстывало с головой. За кулисами гулял сквозняк, подхватывая клубы дыма изо рта Лёвчика, гладил по рукам и щекам. Бортник морщился и зябко жался к стене.       После того, как раздались последние аккорды песни, Шура тоже вышел за кулисы. Безупречно красивый, запыхавшийся и счастливый. За ним вышли остальные музыканты. Зрители просили ребят вернуться, принимались кричать громче, срывая голоса, только бы выразить благодарность к группе, давшей столь много эмоций и чувств. Каждому без исключения, кто был в зале, «Би-2» дали многое. Стоявшим на сцене – тоже. Поэтому совесть не позволяла просто уйти, не выложившись. Поэтому все залы, где проходили концерты группы, были буквально взорваны. Поэтому не было возможности сразу после выступления прыгнуть в машину и рвануть спать. Они все были друг перед другом в долгу.       Привычные три песни на бис, и вот, они сидели за кулисами. Большая часть музыкантов разбрелась кто куда. Лёву и Шуру донимали журналисты, не стесняясь в вопросах. Бортник почти не слушал, пожирая взглядом лучшего друга, показывая всем своим видом, что больше не в состоянии работать. Тот перехватил утомлённый взгляд Лёвчика и сдержанно кивнул. «Спасибо за интересные вопросы, всего доброго!» – бодро заявил Шура, оборвав журналистку в фирменной футболке «Би-2» на полуслове. Она вздохнула, сказала, что всё понимает и попросила беречь себя. Ребята поблагодарили её за понимание и чуткость.       Выходить из гримёрки крайне не хотелось. Шурик безумно устал, а Лёва ловил каждый шанс побыть наедине. Сумятица в душе раздражала, но Бортник уже привык. Просто привык к боли. Жмуриться и глубоко дышать, ожидая, пока отступит ощущение, что тебя вот-вот сожжёт изнутри. Спешно искать в рюкзаке пачку сигарет и прикуривать непослушными руками. Пялиться в потолок до самого рассвета. Привык.       – Концерт сегодня был отличный, – произнёс Шура, приоткрывая окно. В гримёрку ворвался поток ледяного воздуха, отчего Бортник вздрогнул. Уман закрыл окно.       – Согласен, – выдавил из себя замученный Лёва. Преподнеся зрителям всё содержимое своей души, он вновь не чувствовал себя живым.       – Устал?       – Ни капли, – шёпотом пробормотал Лёва, поправляя волосы. Конечно, он солгал. Силы постепенно покидали его тело. Хотелось спать.       Шура встал с подоконника, на котором сидел последние несколько минут, медленно подбираясь к Лёве. Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Будто жертва перед своим убийцей, Бортник напрягся, стал похож на натянутую струну. Вот-вот дрогнет или порвётся.       – Лёва, – без определённой интонации произнёс Уман, будто просто напомнил другу его имя. Бортник нервно сглотнул и слегка приподнял бровь, – Я последнюю неделю постоянно вспоминаю нашу заграничную жизнь... А ты помнишь Австралию?       – Помню, – прохрипел Бортник, откашливаясь. Стало дурно, закружилась голова, задрожали руки... Почему он вспомнил именно Австралию?       Раз Шура сам сказал тогда, что по возвращении в Россию они не смогут быть вместе, зачем бередит не затянувшиеся раны? Перед глазами Лёвы ярким калейдоскопом пронеслись картинки той жизни. Это восхитительное чувство, когда возвращаешься с никчёмной подработки домой... Возвращаешься туда, где ждёт любимый человек. Их тёплые объятия, жаркие поцелуи и громкие ночи отпечатались в памяти Лёвчика слишком отчётливо, чтоб забыть такое. Он повторил:       – Помню. К чему ты ведёшь?       – Соскучился. Живу на автопилоте: бесчувственные поцелуи и дежурные «люблю» девушке, брошенные случайно и так небрежно, что хочется подобрать, отряхнуть... Не люблю я её, Лёв. Разъехались на днях, она сказала, что устала видеть мой потухший взгляд.       По сосудам Лёвы растекалась пустота, забилась отчаянно остро за рёбрами. Мужчина никак не мог прийти в себя. Ловил ртом воздух и пялился на Шуру неосмысленным взглядом, часто моргая.       – Мне жаль... – без особого сожаления выдал Лёва, подбирая под себя ноги. Хотелось сжаться в комок, стать совсем маленьким, а потом и вовсе исчезнуть.       – Тебе не жаль.       – Как знаешь, – кивнул Бортник, – Но ты понимаешь, что натворил? Теперь – всё... У меня Ася. Ждёт вечерами, обнимает и целует ежечасно, ежеминутно. Я убью её, если уйду. Но, чёрт...       – Я ни на чём не настаиваю. Прости, что напомнил, – сдержанно кивнул Уман и покинул гримёрку, прихватив пачку сигарет и куртку с вешалки.       Лёва схватился за голову, матерясь сквозь зубы. Сорвался с места, подбежал к своим вещам и выудил из кармана сигареты. Распахнул окно и принялся глубоко затягиваться. Ему было совершенно наплевать на то, что за окном температура куда ниже нуля. Он зашёлся хохотом душевнобольного, на выдохе говоря: «Пиздец». Шура, стоявший за дверью гримёрки, понимающе кивнул и решил не входить.       На смартфон Лёвы пришла СМС-ка от Умана: «Успокаивайся и поезжай домой. Я вызвал и оплатил тебе такси. Ещё раз прости, я не мог иначе». Бортник несколько раз перечитал пару скупых строчек, тяжело вздохнул и стал медленно одеваться.       У дверей действительно стояла жёлтая машина с «шашечками», водитель нетерпеливо барабанил пальцами по рулю и озирался. Едва завидев Лёву, он встрепенулся и пристегнул свой ремень безопасности, спешно выбрасывая недокуренную сигарету в окно.       – Да курите спокойно, я не против, – пробубнил Лёва, устраиваясь на заднем сидении. Водитель уточнил адрес места назначения, закурил, и машина понеслась по заснеженным дорогам.       Спрятав нос в воротник куртки и поглубже засунув руки в карманы, Лёва задремал. В голове роились тревожные мысли, не отпуская ни на секунду, но Бортник упорно игнорировал их. Он чувствовал, что безбожно устал, и решил – пусть всё идёт так, как идёт. Он не будет драться, вгрызаться зубами в землю и бороться. Само как-нибудь. Само...