Мальчишка.

      Аси, как ни странно, дома не оказалось. Лёва напрочь проигнорировал этот факт, решив даже не звонить, а прямиком направился в душ, после чего – лёг спать.       Утром его разбудил звук какой-то возни на кухне. Бортник слез с постели и босиком побрёл к источнику звука. У плиты крутилась Ася, прижав к уху телефон, и увлечённо с кем-то беседовала. Одновременно жарилась яичница, варился кофе, происходил какой-то важный разговор, и кот гонял по кухне свою игрушечную мышку. Лёва пожелал Асе доброго утра и пошёл умываться.       Глядя в зеркало на самого себя, он рассуждал. Пожалуй, так и должно быть. Любящая и, кажется, любимая женщина, дорогое сердцу занятие музыкой, мурчащий кот, возможно, дети в будущем... Этого и хотел Шурик. За что боролся – на то и напоролся.       Не так уж плохо быть лучшими друзьями. Ничего, что иногда кажется, что проще умереть, чем совладать с собой и не прижаться к его губам своими. Ничего, что порой более возможной представляется перспектива бросить музыку, чем писать все стихи для Него. Ни-че-го. Наверное...       

***

       За неделю музыканты отдохнули так, что меньше, чем за сутки до концерта они забегали в отходящий поезд, непростительно опоздав. Снисходительно улыбалась проводница, качая головой и в шутку грозя мужчинам пальцем.       В купе было холодно, тесно и некомфортно. Спал Лёва в поездах плохо, в связи с чем запасся книгой, успокаивающей музыкой и сигаретами. Распределились места так, что Бортнику предстояла целая ночь наедине с Шурой. Перспектива безрадостная. Промелькнула мысль скрыться в купе у ребят под предлогом задушевных бесед, но уже спустя полчаса после того, как они забежали в вагон, почти все спали беспробудным сном. И лишь двое не спали. Уман даже не ложился, а смотрел то в окно, то на Лёву.       – Егор Михайлович, позвольте на пару слов, – выдал спустя полтора часа дороги Шура, распахнув дверь в купе, где Лёва лениво потягивался и пялился в окно.       – Ты же всё равно не дашь мне побыть одному, – без тени упрёка выдал Лёва, просто констатируя факт, – Поэтому говори.       – Как у вас с Асей дела? – Шурик пытался начать разговор издалека, и этот вопрос почему-то оказался первым, пришедшим в голову. Лёва поморщился и закатил глаза.       – Ты всегда умел безмятежным тоном задавать самые неприятные вопросы. Временно разъехались. Рад?       – Не рад, – опустил голову Шура, почувствовав себя виноватым. Потом тряхнул головой и принялся защищаться, – Я вообще при чём?       – Да не при чём. Извини. Она сказала, что ей нужно подумать. Пусть думает... – подытожил Лёва, вытягивая ноги.       В воздухе повисла неловкая пауза. Шуре почему-то стало обидно, будто это он крайний. Или досадно за потраченное время. За разбитое сердце. За Лёвино, за своё.       – Самое интересное – все дорогие люди уходят под каким-то предлогом, с виду очень убедительным, а на деле ничуть не правдоподобным. Я каждый раз ищу им оправдания, копаюсь в себе и ударяю по самобичеванию. Как мальчишка. Я никогда не повзрослею? – вопрошает будто сам у себя Лёва, складывая руки на груди и мечтательно пялясь в потолок.       – Не взрослей, я умоляю тебя, – выпалил Уман и прижал руки к губам, будто не планировал произнести столь сокровенные слова вслух. Лёва вытянул шею, думая, что ему послышалось. Скептически приподнял брови, склонив голову набок.       – Я не ослышался? Ты просил меня прекратить вести себя, как подросток, кричал и хватал меня за запястья. Не помню, насколько больно мне было физически, но морально... Я помню твоё: «Руки прочь, мы договаривались». Шура, ты убеждал меня, что я обязан повзрослеть.       – Я ошибся. Понимаешь? Я люблю тебя таким, мальчишка. Любым, – сказал Шура и вышел из купе, чересчур громко хлопнув дверью. Из соседнего купе донёсся сонный голос: «Вы тут не одни, любовнички!». Кажется, это был Ян. В этот раз шутка пришлась слишком не к месту, от чего Бортник треснул рукой по стене.       Он перебрался на холодную пустую верхнюю полку в надежде спрятаться ото всего. Он искренне верил, что уход Аси сделал ему больно, доказав, что по Шурику уже давно отболело. И только где-то в глубине души жила радость от возможности быть с ним вместе.       Всё очень непросто, сплошные вопросы. Всё очень непросто...       В дверь купе осторожно постучались. Лёва жалобно выдавил что-то между «Входите» и «Отвалите», рассчитывая на то, что стоящий за дверью – медиум, экстрасенс какой-нибудь, способный прочесть мысли.       – Лёва, доброй ночи, – неловко переминался с ноги на ногу сонный Боря, почёсывая голову. Долго искал Бортника взглядом, а потом догадался поднять глаза, – Шурик сказал, чтоб я спал тут, а он на моём месте. Не знаю, какого чёрта я спросонья согласился и подскочил, но Шуру теперь оттуда не выдернуть, а я спать хочу, – зевнул барабанщик и лёг на место Лёвы, не дожидаясь согласия.       С пару часов солист пытался заснуть, а потом взял телефон и написал СМС Шуре: «Без тебя холодно спать». Не к месту (или чертовски вовремя?) вспомнилась традиционная фраза, которой Лёвчик заманивал Умана спать в Австралии. Тот мог сидеть на балконе с гитарой, задумчиво курить или просто читать книгу. Но стоило Лёве произнести заветные четыре слова, как Шурик срывался с места и забирался под одеяло, блаженно улыбаясь и зацеловывая столь дорогого и близкого мальчишку.       Дверь в купе открылась, на пороге стоял Шура, широко улыбаясь. Лёва мурлыкнул: «Я не успел ответить, что тоже люблю тебя», спрыгнул с верхней полки и подошёл к Уману. Бросил мгновенный взгляд на барабанщика, который спал, укрывшись с головой, прикрыл дверь и вовлёк гитариста в столь долгожданный поцелуй. Земля ушла из-под ног.       – Не смей взрослеть, прошу, умоляю. Останься тем самым. Моим... – смущаясь, просил Шура, прижимая к губам ладони Бортника.       – Обещаю, я обещаю тебе, – ответил Лёва.