II. the haze/мираж
1 января 2017 г., 18:26
— Мисс Роджер, о чем ваш доклад? — учитель поправил очки, стянул их с лица и, дважды подышав на линзы, вытер специальной тряпочкой грязно-голубого цвета. Кусок ткани лежал в очечнике, одиноко распластавшись на бархатной поверхности, блёклая, никому не нужная. Я, как и эта тряпочка, не понимала, почему учитель выбрал именно меня. Чего он хотел?
— Я могу сесть? — спросила я, натягивая на пальцы рукав свитера.
— Могли бы. Только если бы пришли без опоздания. Поэтому, отвечать первой на занятии будете Вы.
И он повторил свой первый вопрос.
— О чем ваш доклад?
Под аккомпанемент косых взглядов, смешков и кашля я вытащила из рюкзака свой доклад. Папка с бумагами в моих руках отчего-то не хотела раскрываться. А файлы не прилипали к пальцам.
«Ну что за идиотка?» — послышались фразы со стороны неестественным шепотом. «Ручонки из задницы». .
Я почти вытащила бумаги, когда в кабинет вошли еще опоздавшие на занятие ученики. Трое парней ввалились в класс, улыбаясь и толкаясь, стараясь вызвать каламбур своим появлением.
— Простите за опоздание, — произнес один из них, надев маску сожаления, хотя за мгновение до этого улыбка почти что злорадствовала на юном мальчишеском лице. Внимание учителя было перенаправлено на вновь прибывших, поэтому я спокойно выдохнула, понимая, венец первенства в опаздывании (не очень желаемого, к слову) все же не у меня.
— Быстро займите свои места и приготовьтесь отвечать вслед за мисс Роджер.
Пока я осознавала, что наказание распространялось не только на последнего опоздавшего, а на опоздавших вообще, парни прошли мимо, задев мои бумаги портфелями, и в секунду мой доклад оказался на полу. С каждой секундой моего молчания увеличивалось и мое волнение.
Краем глаза я заметила, как девушка с парнем с третьей парты стали собирать мой доклад воедино. Они кинули на располагающихся опоздавших учеников испепеляющие взгляды, просмотрели мои бумаги, быстро оглядывая нумерацию страниц, собрали все по порядку и вручили мне.
— Вы уронили ее доклад, — сказала девушка с укором в голосе.
Парни, рассаживаясь, посмотрели в мою сторону.
— Извини, — произнес один из них, не придавая большого значения ни своим действиям, ни словим словам. К чему мне его "Извини"?
Я не смотрела в их сторону, надеясь, что учитель все-таки вмешается в эту ситуацию, но с его стороны реакции не последовало. Зато у девушки с парнем, которые помогли собрать мой доклад, округлились глаза. То ли от удивления, то ли от негодования. Мне это льстило, в любом случае.
Они успели прочитать название доклада, и если лицо парня тут же вытянулось в изумлении, то девушка, напротив, внешне лишь успокоилась и не подавала виду.
— И все же, — учитель, молчавший все это время, заговорил, — мы услышим сегодня ваш доклад?
— Я…да, — благодарно кивнув парню и девушке, я направилась к учительскому столу. — «Мифы. Добро и зло. Естественные начала в работах эпохи Просвещения».
— Отлично, — мистер Грин кивнул.
***
— … это объяснялось в постулатах мироздания. У всего есть свое противоядие, своя оппозиция. У белого — это черное, у сладкого — это соленое. У солнца — луна, у света — тьма. У добра — зло. Поэтому, когда в Мире появились Ангелы, так же появились и Демоны. Религии трактуют их присутствие иначе. У кого-то это бесы, у кого-то — черти, но на деле, причина их появления одна и та же, независимо от того, как их называют. Силу сущностей, в данном контексте — и Ангела, и Демона — измерить нельзя. Их жизни — бесконечности. Их способности — бесконечности. Любое движение у них соизмеримо со временем в тысячу лет, а порой в доли секунды. Сущности — не субстанции. Это высшее существо, одаренное сверхразумом, силой, выносливостью и бессмертием... — Спасибо, Фелисия, — неожиданно громкий голос учителя вывел аудиторию из полу дремного состояния. Не было ощущения, что данное сообщение кому-то понравилось, но среди всей толпы учеников я уловила единицы заинтересованных взглядов. Та девушка с парнем, которые помогли мне вначале, и, к моему удивлению, один из парней, опоздавших на урок. Он слушал, чуть сощурив глаза, а потом, когда мы столкнулись взглядами, отвернулся. Мелко подписав работу притупленным карандашом в уголке, я положила доклад на стол и села на свое место. Урок продолжился. И я просто снова ушла в себя. До сих пор не могу понять, что я делаю в богом забытом городе. С опустошающим названием, Торнклиф. В такие моменты я просто повторяла себе, что жизнь — лучший исход. Самовнушение? Самообман? Можно и так сказать, но, если учитывать, что почти шесть лет я могла бы уже быть мертвой, то место, где я живу и существую, меньшее из всех бед. Почему я могла бы быть мертвой? После автокатастрофы, я долгое время пробыла в коме. Если бы социальные службы не смогли найти мне опекуна, то аппарат, поддерживавший во мне жизнь, выключили. Родители, как я узнала позже, умерли на месте аварии. Опекуном стала старая подруга мамы. Но ни маму, ни то, что у моей мамы была подруга, после пробуждения я вспомнить не смогла. Я и моя новая семья переехали сюда сразу после того, как я выздоровела. Естественно я выписывалась с мыслью о том, что моя новая мама — моя настоящая мама. О том, что это не так, она рассказала мне, когда я стала старше. Я прожила здесь почти пять лет. Моя семья с успехом провалила задание «вести себя так, словно приемных детей в доме нет», но винить их в этом нельзя. Они, на самом деле, славные люди. Причина во мне. По словам школьного психолога, я просто не шла на контакт. Люди могли со мной в отрытую завести разговор, но он через секунду превращался в монолог, так как я превосходно «возводила стены вокруг себя». Миссис Говард, мой психолог, назначила сеансы еще два года назад, которые я ни разу не пропускала. Походы к психологу можно рассматривать в качестве своеобразного контроля социальных служб, которые давно уже должны были прекратить за мной следить. Ни моя новая мама, ни я не любили мои психосеансы, но ходить я на них должна была. Я и ходила. Точнее: приходила, здоровалась, молчала и уходила, а миссис Говард пугала мою маму типичными фразами, кормила ее пустыми обещаниями, что «единственный», непутевый (и не родной) «ребенок все же адаптируется в обществе», просто «рана в душе ее затягивается очень медленно». Все это было «естественно и небезобразно». Все по шаблонам. По правилам. Моя успеваемость не была лучшей, но преподаватели не могли жаловаться: попросту не на что жаловаться. Все работы я сдавала, творческие студии посещала, а физическую культуру сменила на три часа углубленной литературы. Моя жизнь тихо протекала здесь. В этом самом Богом забытом месте. Вдали. Мне нравилось быть одной в гуще толпы. Это расслабляло. И если на телефоне еще оставались проценты батарейки, наушники тут же оказывались в ушах, а музыка на предпоследней громкости подхватывала меня и уносила в отдельный мир, где существовала я, мое стертое прошлое, голос солиста и шум жизни, в которой я не особо участвовала. — Фелисия, здравствуй, — желчно улыбнулась миссис Говард. Ее внешность не вызывала восхищения, но я могла с уверенностью сказать, что в свои далекие тридцать лет она была красивой женщиной с копной волнистых крашеных волос, которые вечно находились в объемной ретро-укладке. — Как прошел день? — Продуктивно, — я присела в кресло, заматывая наушники вместе с телефоном и убирая их в карман рюкзака. — А у вас как? Миссис Говард сделала глоток из белой (уже пожелтевшей из-за нетщательного мытья) чашки, оставляя на ней полумесяцы красно-оранжевой помады. Со скрипучим звуком фарфора чашка опустилась на блюдце. В кабинете витал запах алкоголя, и я была уверена, что кофе в чашке было не просто кофе. — Сегодня почти половину дня потратила на расшифровку кроссворда, а за час до тебя готовила анкету для новенького из старшего звена. Я сделала вид, словно мне было интересно узнать, чем занимала себя целый день на работе одинокая женщина. Хоть она и была миссис Говард, все в городе знали, что ее муж уехал вместе с любовницей в Челси. Все знали, но молчали. — Итак, — женщина достала свой журнал с записями и вооружилась черной гелиевой ручкой. — Давай начнем. На чем мы закончили в прошлый раз… Твои сны. — Ага. — Часто ли ты видишь эти сны? — Нет. Она что-то черканула в журнале. — Но, ты сказала, что сны повторяются, верно? — задумчиво произнесла она. — Да. Повторяются. — Редко ты видишь сны, которые повторяются. И ничего не меняется. Никакие детали? Может, солнце светит или ночь наступает, может место меняется? — Нет. — Значит, все так же, как и в прошлый раз. Ситуации повторяются. И твои движения и реакции? — Да. Повторяются. Миссис Говард кинула на меня предостерегающий взгляд. Она уловила мое равнодушие в голосе, но ее недоверчивый взгляд — последнее, что заботило меня на земле. — Расскажи в мельчайших подробностях последнее сновидение. Я вздохнула, ненавидяще возводя глаза к потолку и начала: — Лес. Дорога. Пусто. Тучи, — я потерла лоб, произнося вслух то, что видела уже год, закрывая глаза каждый раз. — Вечер. Это явно вечер. Парень идет по дороге. Гремит гром, секундой позже его сбивает машина и он лежит посередине дороги. Он мертвый. — Почему ты решила, что он мертвый? — Потому что вокруг него лужа крови. — Ты не говорила о крови в прошлый раз. — Я забыла об этом упомянуть. Миссис Говард многозначительно вздохнула, делая какие-то пометки в блокноте, но через мгновение вновь присосалась к чашке, размазывая полумесяцы своими губами. От нее все больше пахло коньяком, а мне все меньше нравились эти сеансы. Спустя три минуты молчания, еще двух подходов к чашке, минутного шептания диагноза по слогам, меня отпустили. — Я думаю, через неделю встретимся, — психолог профессионально улыбнулась. — Но пусть твоя мама сегодня позвонит. Мне надо кое-что обсудить с миссис Роджер. — Как скажете, — я пожала плечами, попрощалась и вышла из кабинета. Коридоры были безлюдны, кое-где в углах валялись бумажки, и от вечно шумной школы не осталось и капли безумия. Подойдя к своему шкафчику, я перекинула все вещи в рюкзак. А мятый альбом для рисования пришлось нести в руках, чтобы тот не помялся еще сильнее.***
Моя мать — хорошая женщина, новая мама меня вполне устраивала. Эта женщина, маленького роста, вечно виновато улыбающаяся и закалывающая волосы в небрежный пучок на затылке — все, что досталось мне после «перерождения», как утверждал священник в церкви на окраине города. Пастырь Филипс всегда заводил со мной разговоры о том, что боженька дал мне еще один шанс прожить счастливую жизнь, поэтому развеял кому и выпустил мое сознание. Мне не нравилось говорить с пастырем, хотя абсолютно все в этом Богом забытом месте обожали маленькую церквушку и добрые беседы с Филипсом. Миссис Роджер работала врачом в местной больнице, поэтому все в маленьком городе знали ее, и, следовательно, меня. С отцом отношения выстроились даже быстрее, чем с мамой, но этот человек вечно в командировках, и миссис Роджер бывала по семь-восемь месяцев одна. Но с моим появлением в их жизни, быт особо не поменял своего направления, однако теперь, она все так же накрывала на двоих. На меня. На нее. — Фелисия? — в тот день она была дома, поэтому, когда я тихо пыталась прокрасться к лестнице и подняться бесшумно в свою комнату, она преградила мне путь, появившись с ложкой в руке. — У тебя с утра был охрипший голос. Открой рот, — без моего разрешения она обследовала полость рта и горло, недовольно хмурясь увиденному. — Никакого мороженого ближайшие пять дней. — Ма, — я до сих пор не могла привыкнуть к звучанию этого слова, — я не ем мороженое. Она поджала губы, пряча улыбку: — Ты вечно разрушаешь мои попытки быть заботливой. Я потерла носом слипонов ковер, вновь пожимая плечами и кидая на маму неловкий взгляд: — Ты и так заботливая. Заботливее некуда. — Ой, скажешь тоже, — миссис Роджер отмахнулась, но по появившимся ушкам у рта, которые видны только тогда, когда улыбка действительно искренняя, было ясно, что мои слова ей понравились. Для счастья этой женщине нужно было совсем немного. — Эммм… психованная женщина хотела, чтобы ты ей позвонила сегодня, — сказала я, спуская с плеч ремешки рюкзака. — Миссис Говард? — мама, казалось, устала от вечных разговоров с чересчур обеспокоенной женщиной. И мне нравилось, что в отношении психолога мы с миссис Роджер занимали одинаковые позиции. — Ладно, позвоню ей вечером, — мама вздохнула, обеспокоенно отворачиваясь. — Что-то серьезное произошло или опять? — Не знаю, — я присела на корточки, разбирая рюкзак. Предметом моего поиска стал телефон, мне вдруг резко захотелось послушать немного классики, а это означало, что ближе к вечеру мне захочется рисовать. Это очень серьезно. Но телефона не было ни в кармане, ни в отдельном отсеке, ни на дне, ни меж страниц учебников. — Я свой телефон не доставала? — Нет, — мама прислонилась плечом к дверному проему, — все это время твои руки были в карманах. Я похлопала себя по карманам шорт, но там было пусто. — Может, в школе забыла? — Может, и в школе, — я убрала выпавшие на лицо волосы, собрав их в два счета в неестественный пучок -полухвост. — Может, у миссис Говард в кабинете выпал или я его в шкафчик положила. Но я точно помню, что шкафчик был пуст, когда я его закрывала. — Ладно, — мама достала телефон, — звоню миссис Говард сейчас, заодно спрошу ее о телефоне. — Спасибо. Настроение было испорчено, и в какой-то момент я даже была готова вернуться в школу и забрать мобильник, но усталость сковала мои мышцы. После ужина исчезло настроение рисовать, я пластом рухнула на кровать, уставившись в одну точку на изрисованном потолке. Я понимала, что, не рисуя сейчас, не выплескивая свое воображение на бумагу, я точно и бесповоротно обрекала себя на свой единственный ночной кошмар. Был ли он кошмаром, я не до конца понимала, но одно я знала точно — это не просто сон. Видеть одно и то же два года подряд, два раза в месяц — это вряд ли можно назвать сном. Одно и то же положение. Один и тот же лес. Та же машина. Но каждый раз деталей больше, что бы я там не говорила психованной женщине. В последние два раза я разглядела лицо третьего парня. Того самого, который лежал мертвым на дороге после раската грома. Черты лица казались мне знакомыми, словно парень реальный, а не придуман моим воображением. Он выглядел лучше всяких описаний, который когда-либо давали в книжках. И вряд ли бы я смогла передать сотую часть того, насколько он был прекрасен (я даже слов таких не знала). Его темные волосы, четко выделенные линии скул и челюсти, прямой нос. Он шел, почему-то улыбаясь, и улыбка его захватывала дух. Я всякий раз словно замирала и теряла четкость во сне, когда его губы медленно расплывались в мягком добром полукруге. Он мне казался реальным, и настолько четко я запомнила его внешность, что всячески пыталась запечатлеть его в своих рисунках. Отдельная часть моего альбома — территория, посвященная ему: анфас, профиль, сутулый силуэт. В какой-то момент я поняла, что это было похоже на фанатизм, поэтому примерно ближе к концу альбома, где начались его рисунки, я проколола краешки листьев, продев серую ленточку и завязала тугой узел, чтобы случайно не открыть изображенное на тех листках. Его портреты надолго засиживались в моих мыслях. — Не сходи с ума, — предупредила я саму себя, прежде чем пальцы взялись за узел. Через мгновение листья раскрылись, и я осторожно коснулась пальцем линий, которые сходились на шее, и незаметно я вновь начала впадать в те события сна... Захлопнув резко альбом, я отбросила его в другой конец комнаты и, зарывшись лицом в подушку, заставила себя расслабиться и уснуть. Однако позже не единожды просыпалась в поту. Я перечитала всю веб-литературу о чувствах дежавю, о психологии сна и прочей ерунде. Испробовала неимоверное количество методов пресекать эти сны или научиться просыпаться в нужный момент. Но с каждым разом я все больше и больше расстраивалась, ведь результата не было, пока я не попробовала рисовать то, что видела. Сначала я рисовала то, что видела во сне, а затем, чтобы как-то расслабить воображение, рисовала все, на чем зацикливала свое внимание в течение дня. Не знаю научное тому объяснение, но мой мозг словно скидывал груз на бумаге, чтобы не спать под тяжестью дня.***
Первым же делом в школе я попыталась пройти в кабинет психолога. Я отчаянно нуждалась в своем телефоне. Но по вывеске "Буду во второй половине дня" на двери миссис Говард было ясно, что не видать мне мой телефон до конца занятий. После неудачной ночи, которую я провела с кружкой кофе в руках, чтобы не заснуть оставшиеся четыре часа до утра, я поняла, что даже музыка, играющая из колонок или не из тех «самых» наушников — отстойное дерьмо. Это как маскарпоне: не дает вкуса насыщения. А музыка — это святое, и слушать ее нужно в специальной обстановке. Не послушав музыку, не сумев направить свое воображение на бумагу, я полностью провалилась в своем кошмаре. На этот раз во сне я отчетливо слышала раскаты грома и два мужских голоса. Лес, дорога, вечер. Раскаты грома. Спор. Еще раскат грома. Спорить стали громче. Последний раскат грома и потом я увидела парня, лежащего на дороге. Никого вокруг. Все это сводило с ума, но я понимала, что если я сама признавалась в своем сумасшествии, то другие люди (такие как миссис Говард) признались бы в моем сумасшествии гораздо быстрее. — Фелисия? Роджер, кажется? — в коридоре я нос к носу столкнулась с тем парнем, который помог на уроке собрать мой доклад. — Лиам Пейн. У нас история искусств совпадает в расписании, а с Софи у тебя еще химия в одно время, — из-за его спины показалась миловидная брюнетка с дежурной улыбкой на пухлых губах. — Привет, — я кивнула, не понимая, что им было нужно. — У нас к тебе вопрос, — девушка, наконец, начала, — мы были в полнейшем восторге от твоего доклада. И, так как в конце семестра начинается недельный марафон науки, который мы с Лиамом и организуем, хотели бы предложить тебе поучаствовать и рассказать чуть больше о «Естественных началах в мифологии» на одной из встреч. Они не выглядели ботаниками, скорее модниками. Новое поколение, когда ребята с мозгами считаются более крутыми, чем всем поднадоевшие спортсмены из футбольных команд. Оба стильно одеты. С блеском в глазах. Я и раньше видела Софи в окружении ее подруг, более того, встречалась с ней в библиотеке пару раз. Я не стала бы затрагивать тему о школьных кастах, но Софи не была из тех, кто общался со всеми подряд. — Я? Марафон… Не, я не думаю, что это хорошая идея. Софи покачала головой, улыбаясь: — Это отличная идея. У тебя необычная тема. Если у тебя нет чуть больше информации, мы можем подкинуть тебе на помощь пару знакомых, чтобы они в кротчайшие сроки помогли тебе найти то, что нужно. — Я и сама могу, но дело не в этом… — А в чем тогда? — Лиам вежливо поинтересовался. — Я не люблю выступать перед публикой. Оба, казалось, выдохнули. Софи сменила тактику, а Лиам включил обаяние. Но это просто не та игра, ребята: я не введусь на дружелюбие. Наглостью они тоже обладали, поэтому пришлось повторить свой отказ, когда они стали предлагать мне бесплатные консультации с ребятами из драмкружка. — Нет, спасибо, — я вновь покачала головой. — Если вам нужен проект, я могу просто отдать его вам. Лиам покачал головой, а Софи вздохнула: — Ты автор. Только ты должна его представлять. Раз уж не хочешь, то не будем тебя заставлять. — Простите. Лиам отмахнулся, а Софи бесстрастно покачала головой и пошла вслед за своим парнем. Они взялись за руки. Для некоторых людей такие способы показать активную позицию — одна из главных миссий, и не хотелось расстраивать действительно добрых людей. Может, во мне говорила благодарность за то, как они негласно заступились за меня на уроке, но в любом случае, я поторопилась с отказом, и чем дальше эта пара отдалялась от меня, тем больнее был укол совести. Им не нужно было показывать свое поведенческое дружелюбие, чтобы заставить меня согласиться, но добром на добро отвечать стоило. Остаток дня не предвещал ничего утешительного. Во время обеда, когда в школьной столовой собралась львиная доля учащихся, и я с великолепием и стойкостью отстояла свою очередь за соком и салатом и уже на подходе к столу заметила Лиама и Софи, все же собралась с мыслями и сделала шаг в их сторону. Миссия "Добром на добро" засела в моей голове. Они стояли с каким-то парнем чуть дальше десяти метров от меня. Лиам ему что-то активно, забавно изображая длинные волосы неестественными движениями пальцев. Я явно услышала слово «белые», а когда рядом стоящая Софи, выискивающая кого-то взглядом, заметила меня, она коснулась плеча незнакомого парня и тот, стоя спиной ко мне, обернулся, словно она указывала на меня. Именно это Софи и делала. Она и Лиам описывали меня. Парень обернулся, и мой поднос полетел вниз. Тот, кого я видела мертвым в своих снах, смотрел на меня вполне живым и реальным взглядом. Я сошла с ума? Реально сошла с ума?
