киты переворачиваются в небе;

йерим не так уж и много нужно, чтобы напиться. сыльги вот это прекрасно знает. с сыльги они закрываются в тёмной и пустой квартире йерим, смотрят американские фильмы про любовь без субтитров и пьют, пьют, чтобы забыться, чтобы забыть. йерим иногда кажется, что она так плоха в этом. сыльги привыкла обнимать её за плечи после пяти стопок и горько выдыхать в шею после семи. йерим в это время обычно рассматривает лица на телевизоре и думает, думает, думает. что всё может быть по-другому. но не будет. рядом сыльги, и она бессовестно пользуется положением, она пользуется ей, кажется, и только приоткрывает рот, когда сыльги целует её. глубоко. с нажимом. и со всеми этими укусами-зализываниями, совсем дико, совсем по-пьяному. так у них обычно бывает, и привыкнуть йерим удаётся слишком быстро. она раздвигает колени, почти покорно, закидывает голову назад, чтобы подставить шею под поцелуи, и закрывает глаза. чтобы представить совсем иное. у джухён мягкие губы, почти невесомые поцелуи, отдающие вишнёвым бальзамом и фруктовым льдом. в первый раз они целовались на качелях, ветер трепал им волосы, и йерим никогда не чувствовала себя так великолепно. джухён целует нежно, легко-легко, несравнимо. кладёт пальцы на шею, это отпечатывается на коже йерим и горит мелкими покалываниями. йерим почти не вспоминает джухён, когда сыльги залезает ей под юбку. йерим убеждает себя, что почти не вспоминает джухён, когда хватает сыльги за волосы и притягивает ближе. ей почти не больно, ей почти не больно, ей почти не больно, ей почти на самом деле, на коже йерим отпечатываются не пальцы и даже не поцелуи. когда сыльги уходит, йерим понимает, что отпечаталась сама джухён.