Голубой лотос

      Лето. Приятное время года. Днём солнце ласково греет землю, а ночью луна распахивает свои объятья и, с помощью звёзд, освещает путь. Даже дождь в это время не холодный, продирающий до костей, а тёплый и приятный.        Три страны сидели за столом и пили сладкий чай. Точнее, из сидящих только двое являлись странами, третий был областью, но очень гордой и независимой областью. Его величие могло затмить все страны вместе взятые, а это нынешнее положение лишь жалкая случайность и ошибка небес. Точно, это всё они виноваты и никто другой. Лишить мир возможности созерцать такую красоту могли только высшие силы из зависти!        Но эти возмущения уже почти половину столетья никто не слышал из его уст. Всё-таки, что бы он ни говорил, такая жизнь ему даже нравилась. Особенно после того, как русский соизволил сделать ремонт. Делался он долго и с помощью всех найденных родственников, что только у них были. Хитрожопость прусса и большая семья Брагинского сделали своё дело, и теперь на кухне можно было спокойно жить.        В ремонт втянули даже жителей другого мира. Как же хорошо, что те как раз решили за пару лет до этого втянуть этот мир в войну за территорию. В итоге всё было как обычно. Италия со своей детской непосредственностью смог стать другом как минимум половине захватчиков, а остальные силой, умом (совсем немножко), магией и ещё Бог знает чем убедили вторую половину, что не стоит поступать так нехорошо.        И вот теперь один представитель того мира спокойно сидит с ними и жуёт печенье. Вроде как даже доволен. Хотя где же ему быть недовольным! Бедному замученному немцу пришлось поднимать свой зад с излюбленного дивана и бежать в соседний магазин за его любимым печеньем, которое он сейчас так нагло поедает. А сам он что принёс? Правильно, ничего. Зачем что-то ещё нести, если Ванечка и накормит, и напоит, и спать уложит, и всё это совершенно бесплатно.        Но озвучивать свои возмущения по этому поводу Гилберт не стал, только продолжил медленно пить свой чай из кружки, подаренной Россией в честь становления его частью. На ней даже небольшая трещинка осталась от встречи со стеной. Да, как раз благодаря этой трещине она и осталась в этом доме. Прусс немножко охуел от прочности советских кружек и решил, что она должна жить. Так что пусть Иван не думает, что это он из-за него.        Тихо и уютно было вот так сидеть в тесной компании и пить чай, даже непривычно как-то. На улице курлыкали голуби, иногда кричали бабульки. Красота. И, естественно, такая красота просто обязана была разрушиться. Как же иначе? Где-то в глубине квартиры нечто решило упасть. Да с таким треском, что можно было подумать, что рушится дом. Калининград медленно отставил кружку, рукой попытался вытереть чай, разлившийся на брюки, и сверкнул глазами в сторону хозяина квартиры. — Я тебе столько раз говорил поставить шкаф нормально, а? Ты мне что говорил? Что с книгой не упадёт, всё нормально, я просто параноик, ни у кого не падало и у нас не упадёт. Ага, как же, забыл, что ты у нас особенно криворукий? Вот иди сейчас и поднимай, а завтра новый купим. — Ты просто в него не верил, вот он и обиделся. Саш, пойдём, поможешь разобрать.        Шкаф и правда валялся на полу. Вокруг было разбросано множество книг, папок, блокнотов и каких-то листков. Отложив всё это в сторону, страны быстро, с помощью отвёртки и дрели, разобрали его на отдельные детали и поставили к стене. Собрать обратно уже явно было нельзя. Стекло было разбито, пара полок сломана, а остальное было покарябано либо при падении, либо из-за разбившегося стекла. — Отлично. Осталось сложить макулатуру. Так. Книги сюда, блокноты на стол, документы рядом с блокнотами, дневники Гилберта оставляй у двери, потом соседу отдам, он на природу часто ездит, для розжига постоянно нужна, — под эти слова из кухни раздался возмущённый вопль и в гостиную влетел владелец дневников. — Ага, так я тебе и отдал мою прелесть, отошёл, я, так и быть, помогать буду.        Россия хитро подмигнул Александру и принялся убирать осколки. Первые пять минут пролетели быстро, и они разобрали больше половины, а дальше проснулась лень и интерес, поэтому в комнате медленно завязался разговор. — О, а я помню его! — воскликнул Пруссия, прижимая к груди нечто грязное и потрёпанное. — Я его вёл ещё во времена, когда был молод и велик. Все меня боялись, а Запада тогда даже не было. Эх, было время… — И я его помню. Он был с тобой, когда ты под лёд провалился, ты тогда не послушал меня и повёл войско. Эх, было время… — Что?! Неправда, это ты меня обманом затащил на этот лёд, и вообще… — Ладно, ладно, молчу. О, а этот ты вёл когда только поселился здесь. — Нет! Не открывай, отдай сюда!        После небольшой битвы дневник каким-то образом попал в руки второго России. — А он, похоже, даже не дневник вёл, а записывал, что думает о каждой стране в этом мире. Вот: «Россия — придурок, Германия — слабак, Беларусь — ненормальная, Украина — хорошая, но достала, Америка — тупой урод, Англия — сволочь, Россия — *непереводимый немецкий мат*».        После этого у Александра быстро конфисковали дневник и получили от Ивана тетрадью по голове.        Стопки быстро росли, и вот на полу осталось лишь оно. Александр даже не сразу понял, что это. Оно было розовое, с цветочками, и совершенно не подходило ни к чему из того, что стояло в этом шкафу. Он поднял его и принялся разглядывать. При ближайшем рассмотрении это оказалось альбомом. Толстый, почти полностью заполненный, с чёрно-белой фотографией стран советского союза. Здесь были все, даже Гилберт. Он устало смотрел в камеру, облокотившись на плечо русского. — Хей! А я думал, что потерял его, а он здесь был всё время! — Калининград выхватил из его рук альбом. — Рашка, помнишь, как мы купили его, когда уже не знали, куда девать все эти фотографии?        Иван встал за спиной у своей области и довольно улыбнулся. Конечно, он помнил его. На этих страницах значимая часть его жизни. Дом, пусть только на некоторое время, но полный тех, кто был един с ним, Гилберт, когда он только присоединился, и дальнейшая его жизнь с ними, распад СССР и последние годы. Такие печальные в какой-то степени, но полные счастливых воспоминаний. — Это Беларусь и Украина? — Александра явно заинтересовала информация, передающаяся через эти фото. Четыре года. Именно столько прошло со времени их знакомства. Тёмных не ждали увидеть в этом мире. Они и не знали о существовании какого-то другого мира, даже Артур был удивлён. То, что у них получилось, даже битвой сложно было назвать. Так, помахались кулаками и дипломатично всё решили. Даже полной G8 не понадобилось. Канада и Япония не успели доехать, и если и видели двойников, то исключительно своих.        Они мало что знали об этом мире и, как бы ни пытались скрыть, жаждали знать больше, впитывали в себя любую информацию, хватали любую возможность. Даже у мрачных и нелюдимых с виду загорался какой-то немного детский огонёк в глазах. Этот огонёк сейчас горел и в алых глазах Александра. — Да. Мы фотографировались в саду и они попросили отдельное фото.       На фотографии стояли в обнимку две девушки. Одна, с короткими волосами, смущённо улыбалась и грудью прижималась к другой девушке. Та серьёзно смотрела вперёд, но куда-то сквозь камеру, на кого-то, кто был за ней. — В тот день было весело, — говорил Иван, перелистывая страницы альбома, — мы все были вместе, все пятнадцать, сначала даже думали, что не поместимся, но в итоге всё получилось. Хорошее было время. Ой, а это время после распада пошло, сейчас фотографий особенно много будет. Вот, точно, две тысячи второй, а там мы чуть ли не каждый месяц этим развлекались, даже не помню, почему так резко. — Придурок, я тебе тогда новый фотоаппарат купил взамен той развалюхи, вот ты и обрадовался, — вмешался Гилберт, — бегал с ним, раздражал всех. — Что, и тебя тоже? — по квартире раздался тихий смех Брагинского. — Конечно, ты же в основном меня и доставал с этим, — Калининград фыркнул и показательно отвернулся.        В альбоме и правда шли одни фотографии природы, каких-то праздников и Гилберта, иногда попадалась Украина, но редко. Другие страны стали появляться ближе к концу. — О, а вот и Америка. Как позировал-то. — Хотя ты его и не просил об этом. Чего ты там сказал ему? — Как на паспорт. — Оригинальный у него снимок на паспорте, однако.        А оригинальный американец на фотографии стоял на стуле, поставив ногу на спинку, и улыбался в камеру так широко, как только позволял его рот, поднимая в руке один из многочисленных бургеров. — А это Япония? — Александр коснулся снимка на другой стороне листа. — Ага, а рядом с ним Германия и Италия. Они как сдружились, так до сих пор не расстаются. О, а это мы на собрании. Почти все, Канада фотографировал. — Почему его вечно нет? Тогда не было, в альбоме нет, это странно. — Почему нет? — русский быстро перевернул несколько страниц вперёд. — Вот он, приезжал, гостил неделю, фотографий с ним — завались.        Снимков и правда было много. В аэропорту, где его, скорее всего, встречали, он, обнимая медведя, стоял рядом с Пруссией, который обнимал его за плечи и нагло улыбался. В квартире, в той самой кухне, на этот раз он сидел вместе с Россией и держал в руках кружку с чем-то горячим, его очки запотели, а он смеялся, прикрыв глаза и глядя на такого же развеселившегося Ваню. На льду, обогнав русского, он мчал шайбу к воротам, в его глазах горела решимость и было понятно, что так просто он не отдаст победу. Тёмный жадно разглядывал каждую мелочь в его образе, он не понимал, почему его вдруг так потянуло к этому парню, просто что-то говорило ему: «Он идеален, найди его, подчини себе!» Канадца было так много, что с фото его отъезда заканчивался альбом. — Ну, вот и всё, — с этими словами Гилберт убрал его на стол и потянулся, — можем идти и допивать чай.        Оставшееся время прошло почти в полной тишине. Сперва хозяева пытались завести разговор, но гость был так далеко мыслями от их квартиры, что вскоре оборвались и эти попытки. В глазах Александра была пустота, а к чаю он так и не притронулся. Он всё думал о той стране. Какой он в жизни? Что любит? Чем увлекается? Встречается ли он с кем-то? А если да? Нет, он так просто это не оставит. Тёмный увлекался коллекционированием красивых вещей. Украшения, картины, бабочки, цветы, всё, что по его мнению было прекрасно, он забирал себе. Теперь он посчитал красивым этого канадца, а это значит, что он должен оказаться в его коллекции. Россия сумеет о нём позаботится, как обо всём, что оказывалось у него. Никто не жаловался, по крайней мере, даже Гюнтер, хотя, тот скорее друг, сожитель и домохозяйка, если бы он решил присоединить его к своей коллекции, он бы взял от него только глаза и руки. Они ему нравились. Поэтому он раньше и не брал людей. Они прекрасны лишь отдельными частями, но это был отдельный случай. Превосходно было всё. И тёмно-голубые, почти синие глаза, и губы, и волосы, и тонкая, но такая сильная шейка.        Россия очнулся только тогда, когда Иван положил перед ним тот самый альбом. — Можешь взять его на время, я вижу, что ты заинтересовался. — Спасибо, — Александр взял альбом и провёл пальцем по корешку — Поздно, мне, наверное, пора.        Ваня проводил его до зеркала в коридоре, а Калининград, занявшийся мойкой посуды, выкрикнул слова прощания, не отрываясь от раковины. — Я надеюсь, ты ничего такого не задумал, — произнёс Россия шёпотом, когда темный уже скрывался за зеркалом.        Александр только окинул светлого грустным тяжёлым взглядом и скрылся. — Чёрт. Хоть бы пронесло. — Ты что-то сказал? — Тебе послышалось.