Dancing on my own

Она совсем не такая. У нее мягкие волосы, собранные в небрежный хвост, у нее тонкие запястья, которые хочется украсить золотыми браслетами или мягким обхватом пальцев. Она молчалива и наблюдательна, она редко улыбается, но улыбка ее заразительна и на весь день остается у тебя где-то в районе живота. Она сильна, и сила ее проявляется в походке, в уверено расправленных плечах, в скупых и точных движениях, во взгляде из под густых черных ресниц, о которых не затыкается Жан. Марко сравнивает – не может не сравнивать – себя с ней. Не так молчалив, не так терпелив, не так умен, не так силен, не так красив. И все у него не так как у Микасы. И все эти «не так» по ночам стучат в голове, эти «не так» гонят кровь по его венам вместо сердца, эти «не так» скачут, мельтешат перед глазами, стоит только их закрыть. Один только вид Микасы душит Марко, заставляет ядовитый ком вставать в горле, не позволяя говорить или просто дышать. Но ненавидеть ее не получается и совсем не хочется, потому что Жан смотрит на нее как на произведение искусства, как на божество, и говорит так о ней, что у Марко перехватывает дыхание от тех слов, которые он слышит. По ночам он представляет, как эти самые слова Жан говорит ему, отравляя самого себя. Травит, травит, травит до первых лучей солнца, и яд этот остается в синяках под глазами, в неосмысленном взгляде и урчащем животе. А потом он видит Жана, который делится с ним очередными глупыми переживаниями, который жалуется на Йегера, который хвастается синяками, который смеется, запрокидывая голову назад, хлопая Марко по колену, который отбирает у него яблоки из школьного обеда, который шепотом просит списать домашку, наклоняясь к самому его уху через парту. И все это Марко тайком запоминает, записывает у себя на внутренней стороне век, чтобы пересматривать, как немой фильм, когда будет совсем паршиво, когда мир вокруг обратится в руины, когда все эти мимолетные прикосновения и улыбки будут целиком и полностью принадлежать Микасе. Марко чувствует, что это неправильно, он хочет перестать ловить каждую мелочь жадными взглядами. Но это слишком сложно, поэтому он сдается. Микаса бы не сдалась. Еще одно «она бы не». Порой Марко жалеет о своем чувстве, но потом понимает, что без него он бы совсем загнулся. Жан провожает Микасу до дома после уроков почти каждый день. Обычно, они идут втроем, пока Микаса не сворачивает в уже знакомый переулок, а Жан не садится на трамвай в обратную сторону. Марко представляет, что Жан провожает до дома его. Кто-то бы назвал это любовным треугольником, но Марко называет это чертовым кругом, из которого он не (хочет) в силах вырваться. Этим вечером Марко думает, что, наконец, разорвет круг. Но он ошибся, он сделал его только уже, сжимая его до точки невозврата. До прицела на виске – «стреляй сюда». Они сдали один из важнейших экзаменов. В телефоне Марко звенит сообщение с поздравлениями от мамы. В пакете Жана звенят бутылки вина. Они оба пьяны, сидят на деревянном крыльце за домом Марко и смотрят на звезды, которые здесь, за городом, яркие настолько, что жгут глаза. Марко думает, что без бесконечно черного неба они не были бы такими впечатляющими. Марко абсолютно точно не думает, что их колени соприкасаются. Он не думает о том, как рука Жана лаконично смотрелась бы в его руке. И тем более не думает о руке Жана на своем бедре, своем животе, своем… – Знаешь, мне всегда было интересно, какого это поцеловать лучшего друга. И Марко дрожит всем телом, тяжело дыша, потому что Жан не осознавал того, что он говорит. Он говорил все, что приходило ему в голову, и Марко старался успокоить себя, пока сердце выбивало «сейчас» азбукой Морзе. [...] [.] [.---] [---.] [.-] [...] Рука, скользящая вверх от колена Марко горячая и уверенная, дыхание на щеке и вовсе обжигающее, оно опаляет лицо и Марко казалось, что он получил ожог. Он облизывает пересохшие губы с горьким привкусом вина и упорно смотрит перед собой, пытаясь совладать с эмоциями и не поддаться алкоголю в крови, в мозге, да где угодно. Не поддаться вперед к Жану. К Жану, который сейчас везде, весь мир свелся до его рук: одна чуть сжимает бедро, а вторая мягко ложится на челюсть. Поцелуй смазанный и жадный, будто Жан ждал этого слишком долго. Он путает пальцы в его черных волосах на макушке, а Марко прижимается всем телом, дрожа от волнения, нетерпения, возбуждения и он пьян, пьян, пьян, что кажется ему достаточным оправданием для них обоих. Марко захлебывается в своих чувствах, в губах Жана, в его прикосновениях, в его шепоте, а позже и в темноте его комнаты и в вине, которое все еще является виной всех их деяний. Через несколько дней Марко сидит на кухне Жана, вслушиваясь в гогот их друзей в соседней комнате. Они делают вид, что ничего не было, хотя Марко иногда ловит разочарованные взгляды друга на своей шее, где как день календаря отмечен их тот самый вечер. - Эй, - начал разговор Марко со спиной Жана, который искал в кухонных тумбочках еще снэков, - я… мы можем поговорить о том вечере? Кирштейн развернулся слишком резко. Он бросил взгляд в сторону гостиной, где его дожидалась Микаса, и, тыча в Марко пальцем, зло начал говорить: - Не о чем говорить, ясно?! У нас ничего не было, я не помню ничего, мы… я был пьян, да и… - Я люблю тебя. – Прерывает его Марко, исподлобья глядя на друга. Жан молча стоял посреди кухни, хлопая ртом в попытках подобрать слова. Его пальцы сжались в кулаки, а лицо побагровело. Их ссора была слышна из гостиной, голоса в которой затихли. Голос Жана выкрикивал оскорбления, на который дрожащий голос Марко едва находил ответы. За судорожными вздохами и шмыганьем носа последовал хлопок двери. На несколько секунд повисла тяжелая напряженная тишина. А потом ее взорвал оглушительный глухой удар, отдавшийся у каждого где-то в висках куда громче, чем он прозвучал в действительности. Марко будто бы потерялся в белом накрахмаленном постельном белье, настолько он изменился. Трубочки и провода, идущие к хрупкому телу от пикающих и мигающих аппаратов, пугали и заставляли отвернуться. Они выглядели так, будто бы забирали жизнь из друга Жана, они спутывались и заплетались вокруг шеи Марко во снах Жана. Если прищуриться и наклонить голову немного вправо, можно было увидеть, как из всех этих пут складываются слова «твоя вина». Врачи говорили, что водитель был пьян, что он не успел затормозить из-за мокрого асфальта, что он не увидел Марко за пеленой дождя. Жан знал, что это все он, он и только он. Но совсем не чувство вины держало его у кровати друга сутками, не чувство вины выветрило из его головы мысли о Микасе, не чувство вины било под ребра каждый раз, когда он видел бледное лицо Марко, уже четвертые сутки не открывавшего глаз. Жан держал Марко за руку, прижимаясь губами к его костяшкам, и плакал как ребенок, называл себя придурком и просил очнуться не из-за того, что чувствовал себя виноватым. Он дежурил у его кровати, почти не выпуская едва теплой руки Марко из своих ладоней, только для того, чтобы сказать ему те самые правильные слова, которые не смог подобрать четыре дня назад.