Семейные ценности

      Глория оказалась улыбчивой девушкой лет тридцати, слегка запустившей себя или просто не обращающей внимание на такие незначительные вещи как укладка волос и свежая одежда. Она распевалась соловьём, описывая «прелестных детишек», чистый воздух и свободный график работы. В то время Драко смотрел по сторонам во все глаза, не узнавая материалов и отмечая отсутствие вкуса у его декоратора — всё вокруг было отвратительного жёлто-золотого цвета, местами лепнина, — а хотелось верить, что это она — настолько ярко блестела, что у невольного наблюдателя точно бы разболелась голова.       Полы, как и тумбочки, столы, полки, а также сетки, подвешенные к потолку, были до краёв заполнены разноцветными игрушками. Стены, та их часть, что не была изрисована неумелыми маленькими художниками, были заставлены книжными полками, забитыми под отказ книгами и странными игрушками. Диваны и кресла в разных частях комнат окружались замками, построенными из маленьких разноцветных частей, о которых Драко даже не знал до этого момента. Весь приют казался пресыщением, всего было много, слишком много, и только веселый смех играющих детей был самым гармоничным среди этого игрушечного мира.       Поттер куда-то пропал, и когда из столовой дети стали понемногу просачиваться в игровую, обходя странного незнакомого мужчину, его среди воспитателей не было, в отличие от уже весёлого мальчика, волосы которого подозрительно посветлели до каштанового. Драко решил определённо разобраться здесь во всём, но решение — это хорошо, а смелости подойти к какой-то группе детей и начать с ними играть так и не хватало.       В конечном итоге Глория обнаружила его в самом углу игровой, где он сидел, опираясь спиной на единственный зелёный диван, и читал одну из многочисленных книг по общению с детьми, которыми были завалены здесь все полки. Ещё во время вводной инструкции Драко понял, что, по большому счёту, воспитателей им хватает. За детьми всегда есть, кому присмотреть, а на самый крайний случай по периметру здания наложены хорошие чары. От волонтёров ждали заботы, внимания, совместных игр — того, что Драко при всём желании не мог им предложить.       Видимо она решила, что с новичка хватит, и удалилась, так как спустя пару минут Драко обнаружил рядом с собой лишь внезапно появившегося ребёнка. Было странно не заметить её появления, но он списал этот момент на книгу, занявшую все мысли. Даже несмотря на шум и гам, находиться в комнате было умиротворяюще. Все лишние мысли, проблемы, страхи отходили на задний план, увлекая Драко в мир наивных детских мечтаний. Книга оказалась на удивление познавательной, рассказывая о способах установления с детьми первого контакта, и только он решил, наконец, опробовать полученные знания, как заметил, что ребёнок, сидящий рядом, за это время не сдвинулся ни на дюйм.       Девочка лет семи сидела на расстоянии вытянутой руки от Драко, так же опираясь спиной о диван и скрестив ноги. Её тело еле-заметно покачивалось, а абсолютно пустой взгляд был направлен в пространство перед собой. Когда она в первый раз за минуту моргнула, Драко осознал, что всё это время рассматривал её слишком уж внимательно. Всё в ней указывало на странность, загадку, разгадав которую не факт, что будешь рад услышать ответ.       Ближе к вечеру, когда дети поиграли, снова поели и отправились на прогулку, Драко постарался познакомиться с воспитателями. В первый раз в жизни он осознал, что есть люди, которым действительно нет никакого дела до чистокровных родов, а пожилая ведьма, готовящая на кухне на всю ораву воспитанников, даже неправильно назвала его фамилию. Но независимо от своего прошлого, сейчас Драко был счастлив остаться неузнанным как можно дольше. Это давало иллюзию настоящей жизни. До первого промаха, прокола или слов Гарри Поттера.       Узнать удалось немногое, лишь то, что заляпанная мантия Поттера — это форма колдомедика, а сам Поттер, экстерном закончив обучение, разрывается между стажировкой в Святом Мунго и приютом. Кому в здравом уме пришло в голову доверить здоровье малышей Поттеру, он не знал, а судя по мечтательным взглядам и счастливым лицам коллег, рассказывающих о чудо медике, задавать подобные вопросы в первый день не стоило. Драко разрывался между желанием разузнать ещё больше и еле сдерживаемым порывом прокомментировать происходящее в своей привычной манере. Останавливало поток мысленных саркастических комментариев лишь то, что дети вокруг были, кажется, здоровы, и возможно, только возможно, абсолютно неряшливый и ленивый Поттер, мог стать хорошим колдомедиком. Время покажет.       Дорога до дома пролетела незаметно, и даже странные соседи по автобусу уже не казались Драко отвратительными. Без трансгрессии было тяжело, безумно трудно привыкнуть к невозможности мгновенно испариться в случае опасности или к отсутствию банальной возможности призвать книгу с верхней полки. Как будто всю жизнь у него было две руки, а стала одна — использовать можно, даже что-то и получается, а чувство собственной ущербности не пропадает. Люциус периодически подливал масла в огонь, лелея бесконечные надежды и планы, в которых наследник рода был обязан принимать важное и непосредственное участие. Мнения наследника никто не спрашивал, хотя, возможно, ему и не пришло в голову спросить. Драко часто думал об этом, сидя в одиночестве в закутках полуразрушенного третьего этажа, — возможно, отец просто не знал, не понимал, что Драко может с чем-то не согласиться. Так привык к полному подчинению и слепому обожанию от единственного сына.       Выходя из автобуса и одновременно разглядывая ворота, Драко думал, что поговорить когда-то придётся, обязательно придётся, и о сыновнем долге, и о далекоидущих планах, но лишь Мерлин знал, насколько сильно он хотел бы отсрочить этот разговор. В вечерних сумерках мраморное крыльцо отливало аметистом, в освещении чьей-то забытой свечи. Драко искренне и совершенно по-детски хотелось верить, что таким образом ему показали то, что сказать не позволяла уязвлённая гордость — его здесь всё ещё ждут.

***

      Ранние подъёмы и вечерние приезды не позволяли Драко за несколько дней даже перекинуться парой фраз с отцом, что, возможно, было и к лучшему, ибо даже домовики в доме, когда Драко пытался влить в себя хоть немного кофе, были настолько тихи и незаметны, что становилось жутко. Первая рабочая неделя была незабываемой. Именно незабываемой, совершенно, просто определённо оригинальной и несравнимой ни с чем, что он когда-либо переживал. Даже поездки на этом сумасшедшем автобусе не казались теперь Драко чем-то отвратительным. Порой, чтобы не уснуть по дороге, он развлекал себя подсчётом сбитых «Рыцарем» баков или задетых фонарных столбов. Результаты особо смысла не имели, но возможно в будущем можно было бы составить график — соотношение столкновений транспорта с предметами относительно дня недели.       Подобный бред лез ему в голову в первую очередь потому, что Мегги так и не реагировала ни на один звук. Магдалина — как оказалось семилетняя сирота, — упорно забиралась в свою раковину, стоило ей только с утра открыть глаза, и так и не реагировала ни на что в течение дня. О том, что ночью девочка плакала, кричала или говорила во сне, рассказала Глория, когда Малфой, отчаявшись растормошить странную девочку, попытался выведать, что с ней происходит. Ответ не стал неожиданностью, но с тем фактом, что даже магии не всё под силу, Драко смирялся долго. Даже сейчас, сидя напротив абсолютно пустых глаз Мегги, он не терял надежду, что если подготовить почву, заставить девочку обращать внимание хоть на что-нибудь, то к приезду Поттера он смог бы подобрать лечение.       Самым страшным после войны оказались не раненые и не убитые. Семьи погибших оплакивали своё горе, зная, что их родной человек погиб во имя Победы. Куда ужаснее во всем этом было смотреть, после того как всё, казалось бы, окончено, на жуткие, страшные и невинные жертвы чёртовой войны. Одинокие, испуганные, сошедшие с ума дети, лишившиеся родителей, семей, видевшие убийства родных собственными глазами, остались на попечении нескольких добрых женщин, идиота Поттера и бесчувственного Драко Малфоя, который просто не мог поверить, осознать, что для них лучшее, что могло бы произойти — это бывший Упивающийся в волонтёрах. Поттер как будто провалился сквозь землю, а может дети, к счастью, решили не болеть, так что увидеть или расспросить его не выходило никоим образом.       Драко злился, нервничал, читал и сидел напротив Мегги часами, рассказывая ей моменты своего детства или переставляя деревянные кубики с буквами на полу. Единственным продвижением было то, что иногда девочка опускала глаза и проходилась пустым взглядом по кубикам, но даже такой прогресс не давал ему опустить руки и бросить всё к Моргане. Глория несколько раз предложила Драко поиграть с другими детьми, всё лучше, чем отправлять неподготовленного новичка к замкнутому ребёнку, но после первой же попытки сдалась. Дети все так же обходили его стороной, не понимая, как играть, и опасаясь, не приложит ли он их каким-нибудь заклинанием исподтишка. Драко бы очень удивился, насколько его мысли сходятся с мыслями детей, но, к счастью или к сожалению, подобное сравнение даже не пришло ему в голову.       В итоге единственным ребёнком, который иногда из любопытства подбирался к неординарной компании у зелёного дивана, был Тедди. Малфой сразу узнал капризного ребёнка, который в первый день был у Поттера на руках, а малыш, видимо посчитав взрослого безопасным, подбирался к нему, неосознанно копируя понравившиеся светлые волосы. Это стало забавным приветствием: стоило зайти Драко в комнату, как русый малыш с карими глазами мгновенно светлел до блондина и прятался за любую крупную мебель, чтобы потом, в течение дня, понемногу приближаться к своему объекту изучения. Если бы не всё те же воспитательницы, которые во время обеда с упорством Макгонагалл пытались донести до Драко правила и порядки приюта, он бы точно упал в трусливый обморок, увидев в первый раз основательницу приюта — Андромеду Тонкс. Женщина была похожа на покойную тётку Беллу как две капли воды, разве что на сумасшедшем лице тётушки никогда не было такой грустной спокойной улыбки.       Андромеда показывалась редко, чаще она забирала Тедди или решала вопросы с воспитателями. На Драко обычно не смотрела или старалась не смотреть, а он невольно опускал голову, стоило ей зайти в игровую — по рассказам матери он помнил, что её род сделал с ней, и как бы не пытался заглушить это чувство, всё равно ощущал перед женщиной вину. Даже когда привычный мир развалился, Драко разочаровался в отце, собираясь выбирать своё собственное будущее самостоятельно, ему ни разу не пришло в голову связаться с Андромедой. Было грустно от того, что у него есть маленький забавный родственник, но тот даже не знает об этом, прячась от Драко за шкафами.       Сегодня уйти удалось пораньше, и Малфой решил пройтись по окрестностям, проветрить голову. Но в итоге оказалось, что рядом с приютом ни на милю нет ничего, кроме леса, леса и ещё раз леса. Вдоволь набродившись, промочив ноги и разодрав брюки, Драко соизволил добраться до дороги и вызвать Ночного Рыцаря. Вид пассажира, казалось бы, никого не удивил, и он, мельком оглядев салон, убедился в отсутствии опасности и прикрыл глаза, задремав.       Поездка до мэнора пролетела за считанные минуты, и, уже заходя в особняк, Драко понял, что его таки ждут. Люциус сидел в гостиной, рядом с ним примостилась початая бутылка огневиски и несколько защитных амулетов, с которыми тот не расставался после потери палочки даже во сне. Помявшись на пороге, блудный сын присел в свободное кресло и приготовился к долгому и нудному объяснению его прав и обязанностей, но как только Люциус поднял глаза от бумаг, Драко понял, что обсуждений сегодня точно не будет: в глазах отца было столько льда и холодной ярости, как будто он смотрел на бездомного магла, по глупости встретившегося Малфою на пути. Взгляд скользил по разодранным брюкам, грязным ботинкам и возвращался на двухдневную щетину, приводя Драко в состояние близкое к позорному обмороку. Отец никогда ещё не смотрел на него настолько презрительно, даже тогда, когда узнал, что он провалил задание Лорда. Будь ему сейчас как тогда шестнадцать, Драко не смог бы сдержать слёз, но даже в войне должны быть хоть какие-то плюсы, если умение держать себя в руках, обычно врождённое, но явно обошедшее его в детстве, можно считать подарком.       — Ты считаешь, это приемлемый вид, Драко? — руки задрожали от ледяного тона, и Драко убрал их поспешно в карманы брюк, даже зная, что подобный жест выглядит по-плебейски.       — Нет, но если бы ты мог меня выслушать…       — Считаешь, что сможешь это объяснить? — было заметно что Люциус держится из последних сил, чтоб не сорваться на крик, и Драко не представлял, что будет, если фамильная выдержка отца подведёт. — Ты пропадаешь целыми днями неизвестно где! Без палочки! Выходишь туда, где каждый второй маг с радостью прикончит бывшего Упивающегося! А уж тем более Малфоя! Твои ошибки тебя ничему не научили?!       Драко инстинктивно сжался, сжимая предплечье правой рукой. Он предпочёл бы не вспоминать о метке, о прошлом, которое и так никогда не оставит его. Хотя бы в собственном доме, хоть на миг забыть, что дальнейшая жизнь теперь представляет поле боя, где Драко Малфой был изначально проигравшим. Где всё, что ему остаётся, это ждать момента, когда люди или обстоятельства довершат то, что не успел сделать на шестом курсе Поттер.       Нарцисса еле слышно прошла в гостиную, вставая позади мужа и кладя руки ему на плечи, сдерживая или поддерживая — Драко понять не мог. Слепая ярость за испоганенную жизнь, разрушенные мечты, презрение в глазах тех, кого сам Малфой всегда считал безвольными и отвратительными, заполняла сердце. В голове крутилось только: «Как он смеет», даже если что именно смеет отец, он пока не осознавал.       — Ты. Не смеешь. Говорить. Мне. О моих ошибках! — к концу предложения Драко перешёл на крик, чего не позволял себе в присутствии родителей никогда в жизни. — Что ты можешь знать о правильных поступках, отец? Ты! Тот, кто разрушил нам всё будущее! Что ты знаешь об ошибках?! Если меня и прикончат где-то в подворотне, это будешь только твоя…       Жёсткая рука с фамильным перстнем ударила с размаху по лицу, и Драко прикрыл глаза, беспомощно опуская руки, вскинутые во время своей эмоциональной бравады. Осознание, что единственный человек, которого он всегда возводил на пьедестал, кому поклонялся и кого копировал, опустился до насилия, как какой-то пьяный магл, не укладывалось у него в голове. В носу щипало, а ком в горле намекал, что никакая выдержка сейчас не поможет.       — Драко…       Если мать что-то и хотела сказать, он уже не слышал, с разбегу влетая в комнату и запирая дверь на все замки, установленные в ней ещё со времён ночных прогулок Нагайны. Реветь как ребёнок было слишком, просто слишком привычно, и Драко, не думая, ударил сжатым кулаком по ближайшей стене. И ещё несколько раз, пока ярость и обида не затихли, оставляя после себя лишь подозрительно хрустнувшую кость на руке и тихое отчаяние. Кровь со сбитых костяшек украшала стену причудливым узором, а Драко сидел на полу, спрятав голову в колени и ненавидя себя за так и не сдержанные слёзы.