Господин

      Тонкая неровная линия рта дрожала, зубы до крови впивались в красные измученные губы. Хотелось, чтобы их поцеловали. Хотелось нежного глубокого поцелуя, со сладкими сплетающимися языками и тонкой ниточкой слюны, соблазнительно разрывающейся в воздухе; фантазии щекотали сознание, отдаваясь тяжестью в паху, заставляли сердце биться чаще, а дыхание сбиваться, отдаваться нервными обрывистыми вздохами и дрожью в коленях. Осаму ничего не видел. На глазах — повязка, на обнаженном теле — веревка: и как тут фантазиям не разгуляться? Как не вырваться пошлым постыдным мыслям?       Сидеть на полу, подогнув под себя ноги, поводить затекшими плечами, только прибавляя приятного дискомфорта и боли.       Знать, что прямо перед ним на кресле в самой похабной манере сидит его ангел.       Но не видеть его.       Дазай нервно улыбался в предвкушении, не мог сдержать глупой улыбки, облизывал губы и подрагивал, ожидая прикосновения, поглаживания, удара: да чего угодно! Осаму ждал, полностью открытый и голый, преклонившийся перед своим Господином, сидящий у него в ногах, готовый принять любую свою участь. Ацуши всегда имел задатки доминанта, развить его потенциал было несложно: избавить от стеснения, убедить его в его изящной порочной красоте, уверенно вложить в дрожащие руки власть и насладиться результатом.       Крепко связанные за спиной запястья, окольцованная веревкой грудная клетка, три узла, вжимающиеся в грудину, живот и лобок, стянутые с лодыжками бедра. Парень связал его на славу, даже при всем умении Осаму выпутываться из большинства бондажей, ему пришлось бы поднапрячься, чтобы вылезти из вязки Накаджимы, однако сейчас... совершенно не хотелось. Стояк пульсировал и сочился, густая слюна скапливалась во рту, и при желании ей можно было бы захлебнуться...       — Хотя бы сделай вид, что не получаешь удовольствие, — прозвучал резкий властный голос, мурашки пробежали по спине, но Дазай только сильнее возбудился: его мальчик такой холодный и серьезный, такой... нежный в своей показной жестокости.       Осаму шумно сглотнул и вновь дернул плечами; он уже давно так сидит, конечности приятно болезненно затекли, а сам он измучился, гадая, что же Ацуши приподнесет ему. По щеке нежно провели пальчиками ноги, переместились к губам, мягко огладили. Дазай судорожно выдохнул, опаляя их горячим дыханием, раскрыл рот, позволяя вторгнуться внутрь, скользнуть по языку и вынырнуть, прижаться стопой к лицу, чтобы он смог осыпать ее короткими поцелуями.       — Как ты унижаешься... Хочешь, чтобы я коснулся тебя? — донесся соблазнительный голос Накаджимы, а его нога скользнула по подбородку вниз, к груди, чуть надавила, спускаясь ниже.       — Д-да... — выдохнул Осаму и подался вперед, навстречу прикосновению, почувствовать больше, ближе.       — Не-пра-виль-но, — произнес Ацуши медленно, по слогам, и до боли вжал в красную кожу узел, заставляя Дазая тихонько шикнуть. — Проси вежливее, — сказал он и вовсе убрал ногу.       Осаму услышал шорох кожи о кожу — парень размашисто провел по своему телу рукой, дразнясь звуками, возбуждая напряженный разум тихим хлюпаньем. Он трогает себя? Облизывает собственные пальцы? Как же хотелось поглядеть на него!       — К... коснись меня, Ацуши.       Парень приглушенно застонал, звуки стали еще более пошлыми. Точно ласкает себя, Господи, какой он, должно быть, мокрый.       — Нет, — было ответом, сопровождающимся тяжелым томным вздохом, — не Ацуши. Забыл? — Он облизнул губы и, кажется, улыбнулся. — Давай, скажи это.       — Г-господин... Мой Господин... Коснитесь меня.       — Так-то лучше, — похвалил Накаджима и коснулся мокрыми от собственной смазки пальцами чужих мягких губ, сразу чувствуя горячий юркий язык, облизывающий, собирающий соленую влагу.       Дазай тяжело прерывисто дышал, подавался вперед, заглатывая пару пальцев, а потом слизывал свою слюну, давился ею, забывая вдохнуть. Ацуши высунул руку, заставляя невольно потянуться за ней в желании снова захватить в горячий плен влажного рта, но парень не позволил, только нежно огладил щеку, наслаждаясь его беспомощностью... Замахнулся.       Пощечина получилась жгучей и отрезвляющей. На сходящего с ума Осаму было приятно смотреть.       Взгляд Накаджимы был заинтересованный, одержимый, любующийся: он наслаждался зрелищем краснеющей щеки, приоткрытого рта, судорожно вздымающейся груди, дрожащих напряженных плеч. Он прекрасен. Произведение искусства, сотканное из греха и грязи. Ацуши коснулся ладонью ударенной щеки, нежно провел большим пальцем, скользнул по пухлым искусанным губам. Дазай почти терял сознание от того наслаждения, что испытывал, сидя у его ног, чувствуя на себе теплые сносящие крышу осторожные прикосновения, сглаживающие боль от неожиданного нещадного удара. Парень любовно улыбнулся, убрал руку, зажевав нижнюю губу, и откинулся на спинку кресла, скрипнув тканью, коснулся ногой его влажной промежности, сдавил пальчиками яйца. Осаму шумно выдохнул, откидывая голову, веревка, обвитая за шеей, дала о себе знать и натянулась, причиняя дискомфорт, но чужая нога так приятно елозила по промежности, что он не мог сдержать тихих неровных вздохов, щекочущих чуткий тигриный слух.       — Громче, — опьяненно проговорил Ацуши, провел пяткой по чужому члену, вынуждая подать голос, громко протяжно застонать и дернуться навстречу.       — П-пожалуйста! Г-господин... — хныкал Дазай, кривил губы и жмурил глаза в бессилии перед собой, перед своими желаниями, а Накаджима упивался его слабостью и все трогал, трогал его, доводя до жгучего желанного исступления.       Между ног пылало и хлюпало, член скользил под пальцами и дрожал, мучимый горячими твердыми прикосновениями, а Осаму стонал, часто, прерывисто, коротко, но блаженно.       — Мой Господин... Мой... Мой!..       Чужое тяжелое дыхание со стороны распаляло еще сильнее, влажное чавканье сносило крышу: Ацуши снова доставлял себе удовольствие, прямо у него перед носом, широко разведя ноги. Дазай мог только представить, как он часто и резко ведет по своей плоти, как жмурится, откидывая голову на спинку кресла, как стискивает зубы и, быть может, впивается пальцами в собственное бедро.       — Ацуш... Ацуши!       Осаму выгнулся настолько, насколько позволяли веревки, и кончил, пачкая и так замаранные смазкой тонкие белые ножки; щеку окропили чужие белесые капли — это уже заслуга Ацуши, не выдержавшего такого прекрасного вида, своих собственных рук, сжимающих малиновый сочащийся член, возбуждающих стонов, тяжелого, но сладкого запаха секса.       — Осаму... — нежно выдохнул парень и потянулся влажными ладошками к его щекам, приблизился к лицу, глубоко затяжно поцеловал, скользя языком по его языку, обводя и посасывая.       Дазай отвечал преданно и пылко, хотя и немного уставше, но со всей любовью и восхищением, на которые только был способен. Накаджима обнял его за шею, крепко прижался и развязал один из узлов, освобождая его руки; Осаму сразу стиснул его в объятиях, прижался крепче, зацеловывая любимые алые губы, кусая и терзая их, не в силах оторваться, а когда совсем выдохся, просто подполз поближе и уложил голову на чужих коленках, тяжело дыша. Ацуши гладил его по волосам, вплетал пальцы в пряди и тонко улыбался, наслаждаясь осадком от прекрасной удачной сессии. Усталость горячим комком теплилась в груди, но они еще успеют отдохнуть — в ванной их ждет розовое мыло и лавандовое эфирное масло.