Heaven sent you

      Неимоверное пекло, прямо как в преисподней, никак по-другому не опишешь второй час дня в Лос-Анджелесе в середине августа. Часть меня осталась в Луисвилле; там вчера в это же время было не больше двадцати по Цельсию, а тут, в этом пыльном, пропахшем машинными выхлопами городе, заполненным напыщенными знаменитостями, спертый воздух стоил дороже, чем моя мерзкая душонка. Она же ничего не стоит, я в этом не сомневаюсь.       Бросив и потушив окурок, я в последний раз выдохнул дым от сигарет, дав себе зарок больше не притрагиваться к этой дряни, и пошел на встречу с другой, не менее отвратительной душонкой. Уж кого-кого, а свою мачеху я ненавидел больше, чем отца, который помер почти два месяца назад. — Грета. — кивнул горничной, открывшей мне дверь.       Уточнил, у бассейна ли моя скорбящая мамочка. Женщина быстро ответила утвердительно и поспешила скрыться на кухне, ибо ей заведомо известно, чем кончится наша встреча. Топот мелких ног отвлек меня на несколько секунд. Она спускалась по лестнице, но я предпочел сперва разобраться с лживой сукой. — Сыночек объявился! — издевательски сюсюкала «образцовая мамочка», плескаясь в бассейне.       Ее платиновые волосы сверкали на слепящем солнечном свете, черные очки на пол-лица скрывали хитрое выражение глаз. По-иному она не смотрит на людей. Вот многие глупо полагают, — и притом верят, — что она искренняя и любящая, что ее заботят их проблемы, но я-то видел её насквозь. Ей и тридцати нет, а вышла замуж за старика и пьяницу с тремя детьми, двоих она все еще считала ублюдками. Вот, что она мне бросила вслед в нашу последнюю встречу. — Неплохо горюешь, Бэверли, вдова Роберта Дэйя. Вижу в знак траура надела черный купальник. Только вот едва видны твои лоскутки. Негоже тебе щеголять в этом, папарацци не дремлет. Задница твоя высвечиваться будет во всех журналах завтрашним же утром.             Мачеха привыкла к моим колким комментариям и отсутствию уважения к ней, отвечала она тем же. Вот и сейчас выдержала удар: — Кто бы говорил о трауре, любимый сыночек отца. Ты не то, чтобы и слезинку не проронил, не соизволил появиться на похоронах. И, что самое главное, не заглядывайся на задницу своей мамочки, Айвен.       Я всерьез подумывал убить эту шлюху, сбросив в бассейн газонокосилку, все еще подключенную к розетке на заднем дворе. Заметив, куда я поглядываю, она расхохоталась в голос, грациозно закинув голову назад. — Ну, смотри! Едва выйдя из больницы, загремишь в тюрьму. Так и вижу заглавие статьи: «Жена Робби последовала за ним, чему поспособствовал его ублюдок».       Пошло виляя бедрами, она неспешно выплыла из бассейна. Я желал, чтобы она поскользнулась и размозжила себе череп. Ан-нет, такие суки не умирают так быстро. — Смелее, сыночек. Хочешь на колени к мамочке?       Беверли продолжала глупо хохотать, одновременно вытирая волосы. Я проигнорировал ее слова и сел на соседний шезлонг. Заранее приготовился к разговору со змеей, потому ни один мускул не дрогнул на лице, когда я озвучил главный вопрос — причину, по которой я вообще появился здесь. — Ты извинилась перед ними и дала денег? Бев, ты была обязана сделать это сразу же, так ответь: ты посетила их дом в составе с «Lost NʼFound», сказала, что соболезнуешь, хоть ты и не способна даже на такое чувство?       Зная червивую натуру мачехи, развалившейся на шезлонге, беззаботно потягивающую холодный чай, я начинал злиться. Внутри кипел оттого, что она специально медлила, растягивая силиконовые губы в кривой ухмылке. Да и зубы отбелила на деньги пьяницы. Мама всегда напоминала мне, что нельзя плохого говорить об умерших, и ради уважения к ней я не называл его словами похуже. Все же, он мертв и гниет под землей; плевать Робби на то, что творится в его доме. — О, Айвен, — она все же снизошла до ответа, сначала наклонившись ко мне, провела наманикюренным ногтем, царапая мой подбородок. — Ты б побрился, парень. С другой стороны… Нет, такой — ты секси. Осталось футболку снять.       Она шутливо подмигнула мне, вернувшись на свою сторону шезлонга. Ее тон из игривого перешел на безразличный. — Времени не было, организовывала пышные похороны твоего отца, потом встреча фан-клубов и все такое. Распродала на аукционе пару вещичек, выдала трогательную речь о любви моей жизни и с удовольствием обосновалась здесь, приехав на его «Ягуаре». Да, не прощу черту, что он шикарную машину завещал тебе. — Ближе к делу. — пришлось стиснуть ее запястье в кулаке. — Неандерталец. — фыркнула она, выдернув руку. В отместку решила помолчать минуту, но посмотрев мне прямо в глаза, мудро сдалась. — Нет, жалким сироткам я не дала денег, да и вряд ли они нуждаются. У этих работничков наверняка есть сбережения на колледж или еще что-то, которые теперь у детей для черных деньков в прямом смысле. — Знаешь кто ты, Бев? — не успела она и звука издать, как я стиснул ее шею правой рукой, левой потянул за крашеные волосы. — Конченая блядь, вот ты кто. Насмехаешься над сиротами, в ус не дуешь, светишь задом без белья каждую ночь, трахаешься с охранником собственного клуба. Глаза б мои не видели такую суку, как ты.       Ее глаза наполнились слезами и не от того, что дрянь расчувствовалась, а потому, что воздуха не хватало. Стоит мне двинуть рукой и все — она сдохнет и будет гнить за компанию с пьяницей. Я с трудом удержался от соблазна и ослабил хватку, потом оттолкнул ее прямо на газон. Черт свидетель, я был готов убить ее, если бы не серые глаза, округлившиеся от ужаса. Она сжалась в комок и стояла у стеклянной стены, прижав ладошки ко рту. Ей не стоило здесь находится: ни мачеха, ни я не являемся правильной компанией для нее. — Ты ее не получишь, сучонок. — все кашляла гиена, как часто я ее называл про себя. — Ни капельки не лучше меня! Осуждаешь, сам же чуть не убил. Ты привык к насилию, пьянству и оргиям, а почему? Ты сын своего отца, испорченный в той же степени. Ты тоже, — она повернулась к девчонке, застывшей в шоке, — будущая шлюха и наркоманка! — Заткнись, блядь.       Я смачно ударил ее по щеке и отвернулся, чтобы пройти мимо девчонки. Гиена права: я неправильный человек, не должен даже разговаривать с сестренкой. — Айвен!       Уже собирался открыть входную дверь, как послышались ее торопливые шаги. Я не посмел обернуться, она же с разбегу налетела на меня и крепко обняла, обвив руки вокруг моего торса. Опустил взгляд на изящные белые ручки сестры, которая являлась светом в океане, маяком, спасающим заблудших моряков. — Не оставляй меня с ней. — вся дрожала она, пока в мольбе шептала следующие слова. — Забери меня, потому что она не даст мне житья. Айв, ты же мой брат, пожалуйста! Эта ведьма мне никто, станет отыгрываться, отправит в закрытый пансион, я слышала ее планы на меня. Прошу тебя, Айвен!       Мягко высвободившись, я набрался смелости, чтобы нанести ей удар, который сестренка не заслуживала. — Ириска, я связан по рукам и ногам законом. Она твой опекун, я даже официально не считаюсь тебе братом, ты это понимаешь? Беверли права в одном: я ублюдок Робби, а ты дочь, любимая всеми его фанатами.       Я потрепал ее по русой голове и поцеловал в лоб, это мой максимум. Мы никогда не были близки, вина на мне, потому что я не желал сближаться с его детьми. Ирина наоборот всегда льнула ко мне, улыбалась, первый год не отставала от меня ни на шаг, до тех пор, пока я не привез из зоомагазина питона. — Айвен! Нет! — кричала она, рыдала.       Я беспощадно шагал к машине, чтобы поскорее убраться из шикарного пятиэтажного дома в Голливуде, насквозь провонявшего пустыми людишками.       Через пару часов я добрался-таки до долины Сан-Фернандо. Тут было немного прохладнее, чем в городе, что облегчило мое состояние. Снял всю сумму с карточки, положил в конверт, тот в задний карман и вышел из машины.       Двухэтажный белый дом с зеленой крышей, ничего примечательного. Вокруг есть дома и получше. Газон зарос, как и кусты вокруг дома, для траура только черных занавесок не хватало. Бросив четвертый за час окурок, направился к забору, который был открыт. Не успел дойти до дома, как оттуда выплыл парнишка-подросток в черной футболке и джинсах, обернулся и проорал что-то непонятное. На меня он даже глаза не поднял, плюнул под ноги и побежал куда-то. Насколько я помню из рассказов Кайлы и Бена, это должно быть их сын — Саймон. Однако же, на фотографии я видел белокурого пай-мальчика, почти что бойскаута с голубыми глазками и удивился еще, потому что он был на девчонку похож. И поговаривали, что у него мягкий, покладистый характер, что он дружелюбный. Одно из двух: либо тот гот с черными волосами и злобным взглядом не он, либо жизнь мальчика сильно изменилась со смерти родителей. Я вспомнил себя в четырнадцать и остановился на мысли, что второй вариант вполне вероятный.       На стук никто не отозвался, да и дверь была приоткрытой, я зашел без стеснения. Бывало, что я проникал в дома, грабил, разрушал все, что окружало. Было время. Присмотрелся, увидел девушку, застывшую на диване. Она взглядом уперлась в противоположную стену и не мигала. — Эй.       Не услышала. Я прочистил горло и подошел ближе. Глухой и то уже заметил бы меня, слепой услышал бы, но нет, она была словно под гипнозом. Солнечная дочь Луиза — это она? Нет, передо мной сидит другой человек. Вот именно. Я присел на столик прямо напротив, но девушка смотрела мимо меня. Ладно, позову еще раз, потом звоню в скорую. — Луиза Конноли?       Звук ее имени, наконец, привел девушку в чувство. Безжизненные карие глаза сфокусировались на мне, пересохшими губами она отозвалась бесцветным голосом: — Да?       Мда, неизвестный мужчина, злой на вид, проник в ее дом, а единственное, что она делает — это пялится. Нормальная реакция? Я присмотрелся к ней: чересчур бледная, даже серая кожа, потрескавшиеся губы, небрежный свободный хвостик, бесформенная футболка цвета цемента и черные треники. Сегодня что, мать его, все носим черное? Раздраженно оглядел свои темно-серые штаны и синюю футболку. Ничем не лучше. Так, я снова потерял ее.       Быстро встал с места, огляделся в просторной комнате, проорал: — Есть кто живой в этом чертовом доме? — Я. — уже вполне походящий на живой голос послышался со спины. Повернувшись, я наткнулся на изучающий взгляд карих глаз. — Кто ты?       В них есть что-то, чего я не мог никак уловить, но что? Она будто пыталась узнать меня. — Айвен. — поспешно выдал я, вовремя опустив фамилию. Сначала установлю контакт, иначе вышвырнет меня, услышав слово «Дэй». — Кто ты? — повторила она, что заставило меня засомневаться в ее умственных способностях. — Слушай, давай присядем? — потянул ее вниз на диван, достал пачку сигарет. — Не против?       Она покачала головой, одновременно прищурив глаза. Явно пытается вспомнить меня. Не получится, детка, я тебя заочно знаю, ты меня — нет, ибо я словно призрак: существую, но никто не видит.       Затянулся пару раз и заерзал на месте, конверт с деньгами словно обжигал даже через ткань штанов. Сейчас девчонка ни рыба ни мясо, точно зомби. Однако сомневался я, что она так просто примет деньги и поблагодарит. Мне не нужна ее благодарность, всего лишь факт, что я сделал все, что есть в моих силах. Откуплюсь, как поступал Робби все эти годы. — Я знал твоих родителей. — выдавил я и поперхнулся, чем обратил на себя ее внимание. — Раньше не мог прийти, выразить соболезнования. По себе знаю, что слова пустые и никакого облегчения они тебе не принесут, люди говорят их чисто из формальной вежливости. По сценарию, ты сейчас должна кивнуть, я расскажу слезливую милоту о них, ты зарыдаешь, я утешу и спокойно уйду.       Она уставилась на меня, во взгляде больше нет отрешенности. Луиза внимательно слушала меня, хоть и без эмоции и слов. Легкое удивление и то подарок мне, выплыла малость из болот. — Они и правда были лучшими людьми, я мечтал о таких родителях для себя. Да, я чертов эгоист, не изумляйся, что перетягиваю одеяло на свою сторону. Я знал по-настоящему достойных людей в этом прогнившем обществе наркоманов и пьяниц, единственных нормальных людей. Это не просто слова утешения, тебя никто сейчас не утешит, и ты без меня знаешь, какие они были замечательные, потому я хочу оставить это. — положил конверт на столик. — Я когда-то брал у них в долг, не успел вернуть. Не умею я утешать, говорить красиво, слаженно, так что всё, я истратил свой максимум. Бывай!       Однако самого главного я не сказал. Были слова, вырезанные из контекста в голове: «Я виноват в смерти твоих родителей. Прости меня, Луиза, я так виноват, что у меня нет слов, чтобы описать эту горечь. Лучше б я сдох, как мой папаша-пьяница, но не твои родители, пришедшие мне на помощь по первому зову, хотя не должны были». Мое равнодушие было напускным, поверьте мне. Я был готов глотку рвать, орать так сильно, чтобы голос сел. Я даже хотел убить себя. Не получилось. И кому будет лучше от факта, что я мертв? Никто скучать не будет, не заплачет, встретимся со священником один на один. Хренов эгоист. Единственное, что меня удерживало — извинения, не принесенные детям Конноли. Я должен облегчить их жизнь.       Я выплыл из дум, когда почувствовал удар прямо по затылку. То был конверт, который я вручил Луизе, она швырнула его мне прямо в голову. Я замер. А в курсе ли она, что я за меньшее откручивал уши, душил до слёз, бывало, ломал конечности? Конечно нет, откуда ей знать. Медленно обернулся, чтобы встретиться с глазами, полыхавшими яростью. — Убирайся, проклятый Дэй. — процедила она, приближаясь вплотную. Она ниже меня на голову и осмеливается приказывать. Хотя, я в ее доме, и она теперь в курсе, кто я. Получается, ей рассказывали обо мне. — Не нужны нам твои подачки, мог бы сразу засунуть их себе сам знаешь куда! Не хочу иметь дело с отродьем убийцы моих родителей. Думал, я поверю в полицейское заключение, что за рулем сидел мой папа? Он бы ни за что не попал в аварию, если бы не твой отец. За рулем был он! — Выслушай…       Не дала. Оттолкнула к двери, выперла и захлопнула дверь прямо перед носом. Знала бы ты всю правду, полиция пришла бы за тобой, как могла прийти за мной за убийство мачехи. Вот сейчас она была похожа на девушку из снимка в бумажнике Бена: гордая и волевая. Хотя, ею руководила ярость. Я готов быть убитым ею, но этим я только усложню ей жизнь. Кто позаботится о ее брате, явно отбившемся от рук? Если девчонка и дальше будет сидеть с отрешенным видом, он сам сдохнет через пару лет от передоза. По себе знаю, что его ждёт.       Черт, что делать? Появилась одна идея, точнее порыв, который я не смог подавить. И нафига меня поперло туда? — Эй, мужик, не подскажешь, где тут ближайшая церковь?       Парень с противоположного дома уточнил, какая именно мне нужна церковь, и услышав «католическую», уверенно указал направо, на Мейсон-авеню. GPS-навигатор — спаситель, нужная штука.       Четверть часа спустя я стоял у входа. Седьмая сигарета в Сан-Фернандо. — Мне нужно исповедаться. — без церемоний сообщил я, найдя святого отца        Старикан небольшого роста указал мне дорогу. Уточнил, в который раз я на исповеди. — В первый. И я не верю в бога, моя мать верила. Мне просто нужно выговориться, чтобы меня выслушали, потому что я согрешил серьезно. Не хочу к психологу, потому что мама говорила, что вы не откажете в помощи нуждающемуся. Она была права? — Как я полагаю, в анонимности нет смысла, сын мой? — уточнил он, подняв кустистые брови. — Присядь.       Он указал на стул напротив него. Без лишних слов я плюхнулся. — Не переживай и раскайся во всех грехах, у стен нет ушей, я буду молчать даже под пыткой и под страхом смертной казни. — Мы не во временах Инквизиции. — съязвил я.       Пора кончать с этим, иначе разучусь нормальному общению. Выцветшие серые глаза не осудили меня. Что же, неплохо. — Я согрешил. Мои иголки мешают показать истинные чувства к данной ситуации. Я не только соврал, продолжаю лгать как людям, так и себе в том, что ничего не знаю о том инциденте. Я послал людей на верную смерть, как бы это драматично не звучало.       Он задавал уточняющие вопросы, я отвечал без утаек, слова лились как буйная река. — Я не имею в виду прежние грешки, как взлом, ограбление или насилие. Не смотрите так, я говорю об избиении человека. Сегодня дело не в этом. Я встретился с их детьми, точнее с дочерью. Она выгнала меня, и правильно сделала. Я бы прибил такую мразь, как я, если б он посмел заявиться и нести всякую а… бессвязную речь, не сказав ничего по существу, не извинившись, не рассказав ей правду. Я всучил ей деньги и все.       Не уверен, что исповедь проходит именно так. Получается, у нас нетрадиционная исповедь, будто у психолога сижу, и не хватает вопроса: «И что вы чувствовали, когда вручали деньги?» — или херни в этом роде.       Были уже сумерки, когда я во второй раз остановился у дома Конноли. Пачка теперь пуста, оставалось лишь досадно хмыкать. Ведь было время прикупить текилу, так почему не захватил и сигареты?       Святой отец посоветовал оказать ей реальную помощь. Он объяснил, что сперва она откажется, но на то мы и люди, что нам всем нужна поддержка. Никто не справляется в одиночку с потерей любимых. Я бы поспорил с ним, да только не хотел попусту воздух тратить и глотку рвать. Негоже с ним спорить, когда старик, услышав все мои грязные грешки, не стал осуждать. Молиться советовал, вот еще.       Моя мама была верующей, вот причина, по которой я обратился к нему. Дело не в том, что я зажмотился на психолога, а в том, что таким образом я стремился хоть на несколько мгновений почувствовать ее дух, ее присутствие. И правда, на меня снизошло такое умиротворение на несколько минут, что я решил вернуться к ней, подставить плечо, если девчонка разрыдается, выслушать и все в этом роде. Сироту поймет лишь другая сирота, больше никто на свете. Казнить себя я успею, сначала помогу наладить жизнь детям Бена и Кайлы. Я им должен, и никогда не искуплю свою вину. Никогда.       Текила с сидения перекочевала в руки, потом повторила свой путь в обратную сторону, так как я увидел девушку, выходящую из дома. Могу поспорить, давненько она не выбиралась наружу. Точно Голум, выходящий из пещеры.       Не оглядываясь по сторонам, она перешла дорогу и направилась во двор парня, у которого я спрашивал местонахождение церкви. Что она там забыла? Наверное, она лунатик.       Любопытство все же потащило меня вслед за ней. И потом, разве я не обещал, что позабочусь о ней? В моих планах было расслабить ее, а ночной поход в чужой двор по непонятной причине не способствовал этому. Не стучась в дверь, девчонка сразу пошла к заднему двору.       Я окинул взглядом ее фигуру: худая, и сей факт сильно заметен, несмотря на то, что натянула просторную одежду. В длинном вязаном кардигане летом в Лос-Анджелесе! Ее кроссовки мягко ступали по газону. Она привела меня к бассейну, все еще не догадываясь, что за ней хвост. Оглянулась, нахмурилась, стала шарить по кустам и звать кого-то. О-о-о, у кого-то крыша поехала. Не свидание же она устроила на заднем дворе. И нечего тому парню прятаться в кустах, значит, точно тронулась. — Матильда, — процедила она сквозь зубы. — У меня кончается терпение. Почему ты так со мной поступаешь?       В голосе я слышал усталость. Бедная, ведет диалог с кустом напротив бассейна. Сама стоит почти у края, спиной ко мне и рвет руками воздух. Все, хватит. Я решительными шагами подошел к ней и потрепал по плечу со словами: — Там никого нет. — Черт! — успела она воскликнуть за секунды до того, как шарахнуться и упасть в бассейн.       Я так и стоял тупо пялясь на процесс падения, прекрасно понимая, что не смогу предотвратить его. Пока я подбирал свою челюсть с пола, в воде образовывалась пена, потом показалась кудрявая голова. Недовольная девушка не посмела заорать, так как мы находились во дворе ее соседей без их ведома. — Какого хрена?! — возмущенно зашипела она, выбираясь самостоятельно, проигнорировав мою протянутую руку. — Оставь меня в покое. Матиш, выбирайся оттуда, потом я тебя не впущу, знай!       Запущенный случай: погрозила кулаком кусту. — Если хочешь, я его выкопаю и посажу у тебя во дворе. — предложил я помощь.       При этом выглядел глупо, так как и она уставилась на меня словно на умалишенного. Вода капала с ее одежды, волос и лица, девчонка вела беседу с кустом, притом смотрела на меня в замешательстве. — Что тебе непонятно в слове «отвали». Отстань, исчезни, сдуйся, есть и похуже слова, но я остановлюсь на этих. — выдохнула, отвернулась к «питомцу». — Матильда, в последний раз повторяю: идем домой, я замерзла.       В кустах что-то зашуршало, и я глазам своим не поверил, увидев белую кошку с желтыми глазами, которая с недовольством смотрела на хозяйку. Я клянусь, она точно материла девчонку. Причина ее недовольства появилась следом — черный кот с серыми глазами и пушистым хвостом, гордо прошествовавший к себе в дом. Луиза молча схватила сопротивляющуюся кошку и прошагала мимо меня. Ее обувь неприятно хлюпала, но она мужественно сжимала челюсти и терпела. Я бесшумно следовал за ней. Нелепая ситуация, Трэвис хрюкнул бы, воскликнув: «Так не бывает! Ишь что выдумал!».       Достигнув крыльца, она-таки соизволила обернуться ко мне, загородив дверь собой. — Не отстанешь, пока не вынесешь мне мозг? — устало уточнила она.       Ее трактовка могла бы оскорбить нежную душу, но не мою. Спокойно кивнул, зашел следом, когда она махнула рукой в сторону гостиной. Снова пустота в доме. Напрашивался нелепый вопрос: «Кто умер?». Ответ был грустным, ибо чета Конноли были мне друзьями, повлиявшими на развитие моей личности.       Пока девчонка переодевалась, я нашел кухню, осмотрелся и обнаружил несколько стопок. Наплевал на наличие соли или лимона — не время соблюдать правила, выпивка ведь и так хороша. Вернулся в гостиную, поставил на столик три стопки, две наполнил, одну расположил по центру, достал из кармана монетку. — Напоить решил? — был ее первый вопрос, когда девчонка села напротив.       Не удосужилась высушить волосы, взгляд снова потух, стал ровным. Она походила на живого мертвеца. Так и подмывало подойти к ней, взять за плечи и встряхнуть. Но какое я имею право? Уверен, за эти два месяца много кто из близких пытался до нее достучаться, вот только никому не удалось. Они хотят как лучше, делают хуже. Мой метод — среднячок, хоть подействует на нее. — Поиграем в тир, я начну.       Расположившись на полу напротив нее, покрутил монетку в руках и бросил прямо в центральную стопку. Она без возражении опрокинула первую стопку и с вызовом посмотрела на меня. Давай, докажи, что тебе все нипочем. — Так зачем ты здесь?       Прежде чем ответить, я во второй раз попал в цель и дождался, пока она выпьет и вторую порцию. Пьяная ухмылка не появилась, значит, не подействовал алкоголь. Я перекинул ей монетку, Луиза словила и бросила прямо в цель. Текила не помешает. Влил в себя стопку, снова пожалел, что не прикупил сигареты. — Извиниться собирался, да нахохлился и прохлопал шанс.       Нарушив порядок, она выпила еще, затем заявила: — В печенках сидят слова соболезнования и утешения. Половина тех, кто произносил речь, толком не знают моих родителей. Что за притворство.       Бинго, язык начал развязываться. Готов поспорить, она никому ничего подобного не рассказывала, совсем замкнулась в себе, в маленьком мирке, и пребывала там до этой минуты.       Монета звякнула о стекло, Луиза послушно влила в себя еще пару стопок. Теперь текила действовала на нее: щеки раскраснелись, глаза горели, горькая улыбка стала шире. Почему-то у меня на душе становилось муторно, когда я видел этот вынужденный оскал. — Все горазды давать советы, когда беда пришла не к ним. Есть правильные поступки, следуй им, совершай их, не задумывайся. Не имеешь ты права ломаться, не имеешь права сдаться, потому что жива.       Я встал и выключил свет в гостиной, один ночник освещал комнату. Сосредоточился на лице девушки, которая тихо вытирала слезы со щек. Еще раз могу поспорить, что она давно не плакала, сдерживала себя, или слез не осталось после похорон. Я сжал кулаки и налил ей еще. Она быстро осушила стопку и со стуком поставила её на стол. — Пока не испытаешь что-то на себе, совет спокойно срывается с твоих губ. Не задумываешься о том, что все сложнее, чем тебе кажется.       Чего я не ожидал? Что она мягко рассмеется прямо мне в лицо, обдавая легким дыханием. Запахло текилой, яблоками и чем-то мятным. Странное сочетание. — Ты решил, что я с кустом общалась? — поинтересовалась она, отпивая прямо из горлышка бутылки, потом предложила мне. — Забавно.       Девушка провела ладонями по лицу, едва разлепила припухшие веки, что-то среднее между плачем и стоном вырвалось из ее горла. Прикрыв рот тыльной стороной руки, она истерично расхохоталась. Стоило ожидать истерики, надолго ее не хватило. Слезы катились по щекам, можно было обнять ее, но что-то останавливало меня: не подходи, не прикасайся. Было ли дело в том, что я был виновником ее слез, или же интуитивно я уже понимал: какая она, эта девушка.       Когда она немного успокоилась, я снова напоил ее текилой. Она разлеглась на диване, подперев голову рукой и начала делиться. В основном я не видел связи между ее предложениями, если тема не касалась ее родителей или мудаков, пытавшихся навязчиво помогать ей. Через пятнадцать минут я понял, что девчонка в полном дерьме. На ней младший брат переходного возраста, две настырные бабушки, притом обе не годятся на роль опекуна, дед в доме престарелых, который тоже не сможет позаботиться о них, больше никого. Я собирался спросить: «Чего, парня-то у тебя нет?» — но внутренний голос снова притормозил мой язык. И правда, с какого перепуга я лезу в ее личную жизнь? Не упоминает, значит, нет никого. А друзья? О них я спросил. Последовала какая-то путаница о Люси и Остине, плевать, кто есть кто. Кажется, она перепутала сюжет из мыльной оперы с реальностью, потому что история мало чем напоминала настоящую жизнь.       Луиза выдохлась, уже лепетала что-то непонятное. Она лежала на животе, уткнувшись носом в подушку, левая рука свисала с дивана прямо перед моим носом. Я расположился на ковре параллельно ее дивану, в ближайшие часы не собираясь менять место ночлега. И так удобно. Бывало хуже, к примеру, голый цемент или куча мусора. — Почему ты пришел?       Снова этот вопрос, как днем два раза прозвучал другой: «Кто ты?». Настырная девочка. Я решил соврать, все равно она ничего не вспомнит, пьяна сильно. — Робби без гроша оставил, прямо на улице. Гиена, жена его, выставила со словами, что ублюдки ей не нужны, нахлебники-бездельники уж подавно.       Ну и историю я сочинил, Трэвис гордился бы складностью вранья. Ладно, фыркнул бы, но мы оба пьяны, притом она намного сильнее, так зачем обращать внимания на детали?       Она взмахнула рукой, совершив волнообразное движение, коротко рассмеялась, пробубнив что-то. — Еще раз. — потребовал я, словив ее пальцы. — Луиза, повтори. — Живи здесь… с нами. Все равно дом мертвый, комнатка для тебя найдется. Сиротки в одном прию-ю-ю-юте, к-как весело.       Последнее она пропела, потом пальцы стали вялыми — девушка уснула. Послышался тихий размеренный храп. Не совсем понимая свои действия, я переплел наши пальцы. Контраст разительный: ее ладонь белая словно фарфор, казалась хрупкой, не стоит больших усилии переломать ей все фаланги. Мои же, напротив, словно мускулы накачали за годы жизни беспризорника, покрыты старыми едва видными рубцами, длинные, с крупными костями. — Идёт. Сиротки в одном приюте, — согласился я, сжав её ладонь, этим и скрепив договор.       Пьяный трёп удался, я доволен днем. И даже невыкуренные сигареты на время были забыты.