Heaven sent you

      Просыпаясь день за днем на диване в гостиной, пока ждешь прихода младшего брата, который, к слову, стал совсем неконтролируемым, я думала о том, что живу в другом мире. Да, совсем в ином, где у меня больше нет родителей и послушного Саймона, нет всепонимающей Люси, нет Гаррета. Этот мир мне совсем не нравился. В нем меня мучила слепая головная боль, а мысли всё возвращались в тот день: я, всё еще довольная жизнью, в предвкушении новых впечатлении в Северной Каролине, открываю дверь и вижу двух полицейских. Знаете, что я поняла после их холодного отчета? Что людей нужно учить, как правильно преподносить новость о том, что их родственник умер. Неужели в наш век люди так очерствели, что бесстрастным голосом сообщают об этом? Умер не их близкий человек, но чувство потери им тоже не чуждо.       Это утро отличалось двумя фактами: первое — Саймон вернулся домой и прямо сейчас злобно гремел посудой на кухне; второе — на полу лежит сын человека, который виновен в смерти моих родителей. Видимо, я была не в себе, когда вчера впустила его и стала пить с ним. Точно не помню всё, но, кажется, я слишком разоткровенничалась. Не знаю, что им руководило, когда он спаивал меня, однако нет ни малейшего желания разбираться. Поэтому, вставая с дивана, я специально пнула его в колено, на что он замычал что-то нечленораздельное. — Вставай и уходи, — бросила я, потягиваясь. Голова нестерпимо гудела, Саймон ухудшал мое самочувствие, создавая шум с посудой. — Алкашня. Прихожу домой, а они лежат, взявшись за руки. Кто это вообще?       В голове пронеслась нелепая мысль, что теперь Саймон соответствует общему имиджу семьи: он гармонично смотрелся бы на семейной фотографии в гостиной. Я больше не могла на неё смотреть: воспоминания вызывали приступ злости, его сменяли беспомощность и отчаяние, которые просто сводили с ума, в итоге просто убрала её в шкаф. — Сын Робби, — сделала несколько шагов в его сторону, чувствуя враждебность со стороны брата. — Саймон, перестань! — Меньше надо было пить, — процедил он, бросив кружку в раковину. Раньше он обожал ее, так как мама собственноручно нарисовала на ней солнышко. Он так небрежно отнесся к ее подарку, что разбил ушко. — Пусть он проваливает, не нужны нам его деньги, которые он заботливо оставил на столике. Короче, ухожу я. — Постой, есть разговор. Саймон, когда ты перестанешь вести себя как придурок? Может, хватит уже?       Он стряхнул мою руку со своего плеча, будто ему неприятны мои прикосновения. Я могла бы обидеться, если бы была в состоянии хоть что-то чувствовать. Глаза, которые он унаследовал от мамы, смотрели на меня с настоящей ненавистью. — Ты не подумала обо мне, ни на минуту! Позволила им разрезать отца, разобрать на части, не дала мне возможности проститься с ним, пока он дышал, пока он был там. Ты отпустила его так быстро, словно он только твой отец, не позволила мне увидеть их. Ты несправедливо поступила со мной, Луиза, не как сестра. А теперь дай мне пройти, иначе я сбегу, и ты никогда не найдешь меня.       После гневной тирады он оттолкнул меня и побежал к выходу, намеренно громко хлопнув входной дверью. Мозг вяло приказал телу встать, но оно тоже никого не желало слушаться.       Вы когда-либо были так заторможены, что пропускали вереницу событий вокруг себя и не могли даже вспомнить, о чем шла речь в той или иной ситуации? Урывками я помню, как собирались наши родственники на похороны, приехали их друзья, дедушка привез Саймона, который не простил мне того, что я не дождалась его. Все было как во сне, когда после похорон мои родственники спорили, кто останется с нами. Одна бабушка приехала из Остина. Она прикована к инвалидному креслу и живёт в специальном центре для пожилых людей. Мы не раз предлагали ей жить с нами, но она упорно уверяла нас, что среди сверстников и медицинского персонала ей жить легче и намного комфортнее. Я думала, она не хотела обременять нас. На этот раз она посчитала долгом остаться с нами, но пришел мой черед беспокоиться о том, чтобы не причинять ей дискомфорта. Она не сможет ничем нам помочь, это ясно как день.       Дед Хэнк тоже уверял нас, что переедет и присмотрит за нами, однако и этот вариант я отмела: пожилой мужчина с больным сердцем. Дед не обязан переезжать с «Дикой яблони», где для него есть все условия хорошего проживания. Да и как он смог бы поддержать нас? Я должна была стать реалистом, чтобы видеть то, чего не хотят признавать они: дед и бабушка стали бы еще одним тяжелым грузом для меня.       Другое дело бабушка Раймунда. Вот она была настолько настойчива, что едва не убедила меня переехать к ней. Осматриваясь по сторонам, то отключаясь, то возвращаясь в реальный мир, я понимала: это дом, в котором я выросла, он полон приятных и радостных воспоминаний, как я могу оставить всё позади? Могла ли я бегством решить все проблемы? Нет, потому я и отказалась. Тогда бабушка объявила, что передаст свой бизнес друзьям, а к таким жертвам я не была готова. Она — женщина, которую я встретила лишь недавно, она — женщина, которая судилась с моим отцом. Я перестала с ней общаться и попросила больше не беспокоить нас, потому что она чужой человек.       Кто-то щелкнул пальцами перед лицом, я подняла взгляд и встретилась с леденисто-синими глазами. Плохо запомнила его вчера, сегодня же удивилась, да недаром: он вылитый отец в молодости. Папа когда-то приносил домой записанные на диски ранние концерты Робби, со времен, когда он выступал с другой группой, не менее знаменитой, чем Lost’N’Found. — Ты позволяешь ему слишком многое, — послышался хриплый спросонья голос.       Потянув за плечо, он заставил меня сесть за стул, словно посадил тряпичную куклу. Сам же без разрешения и стеснения подошел к раковине и налил себя в стакан холодной воды, выпил залпом и выдохнул. С первого взгляда он показался мне опасным, грубым и нелюдимым, просто я знала, что у меня уже сложилось мнение о сыне убийцы. Странно, я не испытываю к нему ненависти, хотя до этого срывалась на всех, кто был связан с Робби, даже на группе. — Не твое дело. Что бы я ни наговорила тебе вчера, забудь. Тебе пора уходить.       Парень поставил передо мной большой стакан воды, без лишних слов сел напротив, долго и пристально смотрел, будто моя голова опухает и скоро лопнет, как красный шар, который надували и надували, пока тот не стал слишком большим. — Твой брат сейчас неконтролируем. Он подросток, видит мир только в белом и черном цветах, для него нет других. Ты виновата, потому что отключила отца от аппарата жизнеобеспечения. Он не понимает, что ваш отец уже был мертв к тому времени, в нем говорят злость и обида, — он сделал паузу, как бы сомневаясь, стоит ли ему продолжать. Увидев, что до меня его слова не дошли, парень вздохнул, потом заговорил очень быстро. — Когда я потерял мать, срывался на окружающих, но дело в том, что у меня никого не было. Сейчас он чувствует себя покинутым, совершенно одним в большом жестоком мире, беззащитным человеком. Вчера он был ребенком, верил, что ничего не изменится в ближайшие годы. Он думал, что родители будут присутствовать, когда он получит аттестат, гордиться им, проводят в колледж, несколько лет спустя будут надоедать, назойливо приглашать на праздники. Твой брат ждал этих моментов, воспринимал их присутствие как должное, теперь он жалеет. Ты понимаешь, в чем его плюс? У него есть ты, — парень кивнул, встретив мой скептический взгляд, коротко рассмеялся и сузил глаза, что означало, что он прямо сейчас скажет гадость. — Да, правда, что ты мало чем напоминаешь человека, раздражаешь своим равнодушием, но ты должна вспомнить, что ты не умерла, ты жива. Встряхнись ради него, если не хватает стимула просыпаться каждое утро. Покажи средний палец этому року, который сыграл с тобой в русскую рулетку.       Возможно, я ошибаюсь, однако мой новый знакомый производил впечатления человека, который не любит много разговаривать. Услышать от него такую речь — это оказалось для меня неожиданным. И без него я понимаю, что давно пора очнуться и действовать, но всегда легко сказать, а сделать непросто. Словно прочитав мои мысли, он странно усмехнулся. — Могу помочь.       Два слова и все. Попросив посидеть здесь минутку, он уточнил, где он может взять ведро. Я слишком устала, чтобы спросить, зачем оно ему сдалось. Так и просидела, не шелохнувшись до тех пор, пока он не потянул меня на задний двор. — Ну и пекло у вас, — проворчал он, встав напротив.       При свете дня я заметила творческий беспорядок у него на голове, по крайней мере, так он и выглядел, хотя я знаю, что просто он проснулся всего полчаса назад. Темная одежда и грубовато-безразличная манера делала его похожими на Саймона, а его синие глаза при солнечном свете не казались холодными. Однако секунду спустя он вылил на меня именно ледяную воду. От неожиданности я громко заорала, запрыгала на месте, проклиная его всеми более-менее приличными словами, которые были в моем лексиконе. — Не ты ли хотела встряхнуться? Не ной, Луиза, продолжай обзывать меня детскими оскорбительными словами, ранишь мое самолюбие, оскорбишь самые возвышенные чувства.       Вот гаденыш, издевается надо мной так, будто стал лучшим другом. Я попыталась схватить его за руку, да не успела: он вылил вторую порцию воды, благо не такой холодной. Или это я привыкла? — Я тебя достану!       После третьего ведра он тихо хохотнул, потянувшись за четвертым ведром. На этот раз я среагировала быстрее, даже не ожидала от себя такой ловкости: взяла ведро за ушко и, подняв, вылила на парня, который вмиг перестал посмеиваться надо мной. — Мало того, что ты бросил на стол конверт с подачками, после приехал в обнимку с текилой, так следом искупал меня в ледяной воде!       Плевать, если простыну, плевать, что обо мне подумают соседи, узрев эту сцену: с волос и одежды капает вода, прямо как вчерашней ночью; стою, уперев руки в бока, ору во всю глотку. Впервые за долгое время сумела выпустить наружу такие сильные эмоций, которые до этого момента просто спали, утягивая меня все глубже в депрессию. Сейчас понятно, чего он добивался: я дала сдачу, пошла ответная реакция. — Неплохо для первого раза. В тебе есть потенциал, способна стать настоящей хулиганкой. Разрешаю тебе переодеться и спуститься к чаю, Луиза. Поверь мне, не доставлю тебе удовольствие: заболеть и найти себе оправдание, чтобы полежать лишний день на диване.       Нелепо было бы поблагодарить его за холодный душ с утра, так что я указала ему на дверь и с уверенностью, что мы поняли друг друга, пошла переодеваться.       Когда я спустилась, крошечная частичка меня шептала, что этот странный парень не сдается так просто. С превеликим удовольствием я заткнула ей рот залежавшимся носком, увидев одинокую кружку с чаем, из которого исходил пар и приятный аромат шиповника. Мысленно поблагодарила парня за то, что я теперь точно знаю, где хочу провести день.       В школе для урока психологии я когда-то делала доклад на тему «Пять стадий горя». Эта концепция, созданная доктором Элизабет Кюблер-Росс: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Раньше эти стадий и, вообще, слова, казались мне пустыми, ибо таких сильных чувств я не испытывала. Через отрицание я прошла несколько раз. Впервые это произошло у крыльца, затем в машине. В глубине души я уже понимала, что потеряю их, но упорно отрицала тот факт, насколько хрупок человек. Мы состоим из костей, мяса и внутренних органов. При аварии эти самые кости калечат внутренние органы, механические силы ломают их, кровь вытекает, сердце останавливается, мозг умирает. Позже я возвращалась к отрицанию и воображала, что этот мир не существует, что я нахожусь в кошмарном сне. Гнев я пролила на родственников, особенно досталось бабушке Раймунде. После Люси, которую я в прямом смысле заставила улететь в Австралию, Остина игнорировала и попросила не приходить каждый день, чтобы проверить, не натворила ли я глупостей. Затем я торговалась с судьбой, обращалась к богу. Эта стадия длилась недолго, затем настала пора депрессии, вот тогда я не вставала с дивана днями. Единственная стадия, которую я не прошла — принятие. Мне никак не удается принять тот факт, что мы больше их не увидим.       Как я ожидала, парень и не собирался отставать. Мне кажется, он никогда не расслабляется. Поза у него была напряженная, даже если он и пытался выглядеть непринужденно, прислонившись к машине. Открыв дверь гаража, я попробовала завести свою, но с раздражением вспомнила, что бензин закончился еще три дня назад и я забыла заправиться по дороге домой. — Куда ты едешь?       Почему я снова позволяю ему помочь мне? Прежде чем ответить, я забралась на пассажирское сиденье и стала ждать, пока он заведет мотор. Пришлось объяснить ему, как можно выйти в сторону реки Лос-Анджелес. Несмотря на то что в машине у него был навигатор, он не включил его и внимательно выслушал мою инструкцию.       Казалось, на его языке вертится шутка о карте, которую я могу достать из кармана и указать местоположение нашего летнего коттеджа. Мне все больше нравилось то, что он был ненавязчивым. Вопросы задавал по существу, никаких расспросов о личном или упоминаний о вчерашнем дне. Будто его кредо — «Новый день — чистый лист». Вот причина того, что я смогла расслабиться, откинувшись на сидении, и слушать такую же ненавязчивую песню льющуюся из плеера, прямо такую же, как и хозяин машины.       Через час мы добрались до пункта назначения. Им был коттедж, построенный на берегу реки, куда мы ездили каждое лето. Дедушка построил его сам, и папа частенько рассказывал нам разные истории из своего детства, проведенного здесь. В данную минуту мы смотрели на старенький, средних размеров, двухэтажный, белый коттедж, с коричневой крышей. — Мне можно остаться?       Пока не прозвучал вопрос, я не помнила о его существовании. Парень с любопытством осматривался по сторонам, спросить, зачем мы тут, никак не решался или же ждал, когда я сама ему расскажу. — Глупо, что я собралась сюда, а ключи оставила дома. Наверное, мы перепрыгнем через забор?       Они были слишком высокие, так что самостоятельно я не смогла бы перебраться на ту сторону. — Правильные девочки в первую очередь задумываются о заборах, — он ухмыльнулся и стремительными шагами направился к калитке.       Не прошло и минуты, как он открыл ее и посмотрел на меня с победной улыбкой. Вот в чем состоит особенность Айвена Дэя — он унаследовал от подонка-отца не только внешность, но и очарование. Он только что нарушил закон, но представляет все в выгодном для себя свете. Это он тоже перенял от отца. Воспоминания о Робби вернули меня в реальность, напомнили один факт — его сын мне не друг, а его мотивы совсем непонятны.       Уверена, он смог бы так же открыть входную дверь, однако я сразу направилась на задний двор. Там у нас был выход к реке и большое дерево с качелями, которые дедушка сперва сделал для отца, а позже тот переделал ее для нас. Я села и закрыла глаза.       Шум у речки успокаивал, воспоминания лились потоком, а улыбка не сходила с лица, я ее чувствовала. Однажды Саймон чуть не спалил дом, когда папа учил его готовить индейку в духовке. Почему-то в день Благодарения у нас дома готовил папа, а не мама. Это своего рода традиция в нашей семье. Младший брат склонен к пиротехнике, прямо как Симус Финниган из «Гарри Поттера». Бывало, вечерами мы устраивали дискотеки. Наши с Саймоном пляски мало чем напоминали настоящие танцы, но я всегда любила медленные танцы мамы и папы. Я выбирала песни из прошлого столетия, романтичные и душевные; они кружили в медленном танце под луной. Прямо как в фильмах, только намного естественнее, потому что это жизнь и настоящие влюбленные люди. Еще я помню дедушкины уроки по ловле рыбы. Он всегда упрекал, что мне не хватает терпения, что является правдой.       Только придя сюда, рассматривая домик, в котором прошли наши самые радостные дни, я поняла смысл одного рассказа Вирджинии Вулф. Он называется «Дом с привидениями». До того, как преподаватель не объяснил нам значение рассказа, я не поняла, что он не о духах. То были не привидения, а воспоминания. Те люди не были мертвы, просто есть воспоминания о том, что они когда-то жили здесь. Вот и сейчас я сижу на качелях и вижу привидения: папа готовит барбекю, Саймон с вожделением смотрит на мясо, дед сидит в тенечке дерева и с улыбкой наблюдает за своей семьей, параллельно делится со мной интересными историями из жизни, мама настраивает гитару, как только мы накрываем на стол. Здесь мы не думали об остальном мире: не было ни школ, ни работы, ни забот.       Когда я открыла глаза, его не было рядом. Высокий парень сидел на берегу реки, низко опустив голову. Глупо, что я пожалела его, ведь до вчерашнего дня я никогда его не встречала. Он для меня незнакомец, появившийся у порога с конвертом с деньгами. Почему он хотел откупиться?       Вместо того чтобы устроиться рядом, я вспомнила свою нелепую привычку и, быстро скинув обувь, погрузила ноги в воду. Несмотря на довольно солнечный день, она оказалась прохладной. Подняла лицо к солнцу и впервые за два месяца я почувствовала, что живу, а не существую. Будто сделала первый вдох за долгое время. И чувствовала его взгляд на себе. — Я не могу винить тебя в смерти родителей только потому, что твой отец был и остается единственной причиной, по которой они выехали в тот вечер. Я тысячу раз прокручивала в голове иной сценарии, когда я могла их остановить, поехать вместе с ними, но нет, я была опьянена своим счастьем. Я даже не успела сказать им «пока», потому что разговаривала по телефону. Ведь никогда не знаешь, когда в последний раз видишь человека. Скажи, ты все еще тут, потому, что хотел услышать эти слова?       Странно, я не слышала, как он подкрался и встал сзади. Когда он ответил утвердительно, я почувствовала его дыхание у уха. Он взял меня за руку и повел в сторону дома, словно я безвольная кукла, но затем резко остановился у качели. Без лишних слов я села, он начал раскачивать ее медленно, и вскоре я снова погрузилась в воспоминания. Пятилетняя я на качелях чуть поменьше хохотала от восторга, пока отец с искренней радостью наслаждался тем, что его ребенок счастлив.       В кармане завибрировал телефон, что вытянуло меня из сладких воспоминании. Попросив парня остановиться, выудила его из кармана и уставилась на экран. Да, они ждут от меня ответа к концу дня, иначе потом будет поздно что-либо менять. Заметив, что я нахмурилась, Айвен спросил, что является причиной. Я не хотела обсуждать с ним проблемы настоящего. Но мне хотелось выговориться, пусть даже и ему. Не покидает чувство, что ему это необходимо не меньше, чем мне. Я посмотрела прямо в его синие глаза, чтобы начать говорить о том, чего никогда не произносила вслух. — Почти две недели мне снятся сны о том дне, когда в дверь постучалась полиция. Я перематываю все, что было в памяти вплоть до того момента, ведь я испытывала лишь предвкушение. И там я продолжаю быть счастливой, потому что никто не приходит с плохой вестью, а родители остаются дома и на следующее утро провожают меня в Северную Каролину. Потом я просыпаюсь с мыслью, что мне приснился кошмар. Несколько секунд спустя до меня доходит, что я живу в кошмаре. Это место всегда ассоциировалось у меня с беззаботным детством. Вся семья собиралась здесь в самый жаркий летний день, незабываемый, идеальный день. Всего один день, но зато он стоил десяти обычных. Теперь он никогда не будет идеальным, так как больше нет семьи. Айвен? — он притих, прислонившись к качелям. Я увидела скорбь в его глазах и поняла, насколько сильно он любил моих родителей. — Сейчас я обретаю покой, я признаю, что это моя реальность, и продолжу жить дальше. До этого получалось на двойку, однако я постараюсь ради тех, кто остался.       Парень наклонился ко мне и провел тыльной стороной ладони по щеке. Пока говорила, сама не понимала, что плачу. На этот раз мне вправду стало легче. Сразу появилось желание начать исправлять ошибки, которые я допускала в течение двух месяцев. Нет, в них не входил звонок Гаррету. Его я решила отпустить и, хотя я не один раз жалела, что его нет рядом, понимала: это необходимо. Его мама со мной согласилась и поддержала мое вранье насчет учебы в Нью-Йорке. Она говорила, что Гаррет несколько раз спрашивал обо мне. Как бы это ни было печально, лето кончилось, мы окончили школу и пора повзрослеть. — Отвезешь меня домой? Появились срочные дела.       Он вообще был немногословен. Теперь, когда я стала обращать внимания на окружающих, поняла, что он странный. Мне все еще непонятны его мотивы. Оглянувшись в сторону коттеджа, я заключила одно: день, проведенный здесь, больше не будет идеальным.

***

— Ты сделал все, что зависело от тебя. Спасибо за все, а теперь уезжай, — я протянула руку, когда мы подъезжали к дому.       Внезапно я услышала шум, а секундой позже машина резко остановилась. Не будь у меня ремня безопасности, могла бы запросто перелететь через окно. Мы одновременно выпрыгнули из машины, только он сразу направился к капоту и открыл его, оценивая размеры беды. Оттуда исходил дым, потому я спокойно указала ему направо. — Здесь есть мастерская. Механик Рон у нас самый лучший.       Через полчаса он стоял рядом: растерянный, с небольшим рюкзаком на правом плече. Ах, да, возможно у него нет денег, чтобы оплатить ремонт и комнату в мотеле. Я предложила ему забрать вчерашний конверт, который он все же оставил на кофейном столике. Опять без лишних слов он последовал за мной. — Саймон, ты дома?       Меня мучила совесть. Как долго я пренебрегала своими обязанностями. Уже не помню, сколько раз он не приходил ночевать домой, а я не обращала на это внимания и не ругала его за это. Почему я все запустила? Сегодня я будто протрезвела и теперь мне предстоит оценить масштаб бедствия.       Саймона не было дома. Как и конверта.       Я смертельно устала, потому села и закрыла лицо ладонями. Из-за того мой голос звучал приглушенно, когда я выдавила: — Гостевая комната рядом с кухней, можешь переночевать у нас.       А что потом? Я помню лишь то, что отключилась.

***

      Телефон не переставал вибрировать и светить над ухом, пока я не подняла с закрытыми глазами. — Мисс Конноли, здравствуйте! Это снова я, Джастина Вейлендер, социальный работник. — Добрый день, — пробубнила я, пытаясь понять, который сейчас час. Мы вернулись к трем, если я не ошибаюсь. — Скорее утро, — вежливо, но с упреком в голосе поправила женщина. — Я звоню, чтобы напомнить, что до полудня вам нужно принять решение, иначе мы вынуждены сами оформить документы об удочерении. — Скоро буду!       Последние слова я почти выкрикнула, бросив взгляд на будильник. Черт, уже половина одиннадцатого. Получается я проспала весь вечер, ночь и половину утра! Экстренный душ, исключающий мытье головы, поиск чистой блузки и юбки, а после и босоножек на небольшом каблуке для удобства, немного крема, чтобы не выглядеть бледной молью, хотя только на нее я походила всегда — и все заняло ровно двадцать минут. — Доброе утро!       Я чуть не шарахнулась от приятного баритона, который послышался со стороны кухни. На столе разложены тосты, джем, от кружки с малиновым чаем исходит пар. — Больше ничего я у вас в доме не нашел.       Вы когда-либо видели более неуместную сцену? Грубоватый внешне парень-рокер накрывает на стол. Причем он незнакомец, которому я вчера разрешила переночевать, так как мой младший брат исчез прихватив его деньги. — Саймон! — заорала я, вспомнив о нем. Знаю, мне стыдно! — Спит, — коротко ответил он. — Я утром посмотрел твою машину, нужен был только бензин. Его я тоже нашел в гараже. Вижу, ты куда-то собираешься. Могу подбросить, ведь моя машина будет готова завтра.       Он приятно улыбнулся, чем еще больше удивил меня. Я поняла: он пытается подкупить меня, попросить об одолжении. Ладно, пусть остается еще на один день. Сейчас я слишком спешу, чтобы разбираться с вопросом о деньгах, которые, если я правильно рассуждаю, Саймон назло мне потратил до последнего цента. — Нет времени для споров, так что едем да побыстрее! — Куда мы направляемся? — поинтересовался он, включал GPS-навигатор, которым я не пользовалась. Я успела забыть, что он не здешний. — Больница Сан-Фернандо. — даже если удивился, он этого не показал. — Откуда ты? — Луисвилл.       Как я успела заметить, короткий и точный ответ. — Так, Кентукки. Понятно, я вроде слышала кентукский говор. — Вот не надо оскорблять наш говор, — его лицо скривилось от деланного отвращения. — Вы, калифорнийцы, вечно растягиваете слова. Пока вы договариваете, я готов заснуть от скуки.       До конца пути мы обсуждали плюсы и минусы акцентов. Я благодарна ему за то, что он не стал упоминать вчерашний инцидент. — Подождешь тут? Я недолго.       Соцработник Вейлендер — женщина тридцати лет, афроамериканка со странного рыжего оттенка кудрями, большими черными глазами и тяжелыми веками. Она была одета в строгий серый брючный костюм и выпрямилась на стуле, когда я вышла из лифта. — Мисс Конноли, — она протянула руку для пожатия.       Я неловко ответила и села напротив, едва она закрыла за собой дверь кабинета. Так, меня ожидает собеседование. Женщина раскрыла папку и успокаивающе улыбнулась мне. — Рада, что вы, наконец, готовы дать нам ответ. Еще один день, и вы лишись бы права голоса. Итак, вы хотите взять опеку над своей младшей сестрой? — Хочу. Вы правы, я долго колебалась, так как меня застали врасплох. Понимаете, что я вовсе не готовилась к материнству. Единственное, о чем я думала, как я улечу в Каролину вместе со своим парнем. Теперь все изменилось, я точно знаю, что готова к испытанию. Поверьте моему слову: если я обещаю, что сделаю все ради малышки, то так и будет. — Верю вам, — расплылась она в улыбке. — Я сомневалась в вас по той же причине. Восемнадцать — слишком ранний возраст для такой ответственности. Однако если вы готовы попробовать, то это к лучшему. Мы всегда отдаем предпочтение кровным родственникам. — Вы позвоните той паре, чтобы сообщить об отказе? Я разговаривала с ними единожды и предупредила, чтобы они не питали надежду, хотя я склонялась к мысли, что они станут лучшими родителями, чем я. Миссис Вейлендер, я готова взять ответственность за нее. Я твердила вам, что не готова воспитывать ее, но на подсознательном уровне готовилась. Я читала много о младенцах, об уходе за ними и, поверьте, придя домой, я еще раз перечитаю их.       Ее улыбка стала шире, когда я упомянула о книгах. Глупости какие. — Финансовая состояние семьи — небольшая проблема, мисс Конноли. Вот если вы представите документ, что ваша бабушка окажет вам финансовую поддержку на первое время, а позже вы сами будете зарабатывать, тогда с этим все будет решено. Так как? — Конечно, — солгала я, не моргнув. Не собираюсь просить денег у бабушки, хотя мне необходимо уговорить ее поддержать мой миф о семейном благополучии. — Что касается вашего младшего брата, — она замешкалась, опасаясь моей бурной реакции. — Тринадцать — трудный возраст. Никто не собирается отнимать брата у вас, однако до нас дошли сведения о том, что он частенько выходит из-под контроля. Что вы на это скажете? — Я приму меры, — холодно ответила я, улыбнувшись краешками губ. — Вы сможете сами в этом удостовериться в следующем месяце. — Как я вижу, вы в курсе о контрольных визитах социального работника? Отлично, тогда мы с вами увидимся в конце сентября. Вам осталось оформить документы о выписке, а остальное мы уладим позже.       Мы снова пожали друг другу руки и вышли из кабинета. Я направилась в детское отделение, вспоминая свой старый маршрут по этой больнице. Три недели в реанимации, потом в специальной палате для недоношенных в кувезе, и только пять дней назад ее соседями стали новорожденные доношенные дети. На ее кроватке есть надпись «Я — девочка!». Наверное, вы думали, что я о ней совсем забыла. Нет, ни на минуту. Я приходила в больницу раз в три дня, сидела рядом с ней, держала за крохотные ручки. Только с ней я могла говорить откровенно: сотни рассказов о родителях, о повседневной жизни, порой чудесные истории и даже сказки. Я не переставала говорить с ней, осторожно гладить по нежной коже и молиться, чтобы она выжила.       Меня всегда забавляли ноздри младенцев. Они такие аккуратные и красивые, что хочется к ним прикоснуться кончиком пальца, чтобы удостовериться в том, что мы видим. Она тихо посапывала сжимая кулаки. Глядя на нее, ни один человек не сказал бы, что эта девочка недоношенная. Да, она меньше обычных новорожденных, но тому, кто думает, что девочка родилась дня два назад, она не покажется маленькой. Уже сейчас я могу утверждать, что она копия отца, за исключением формы подбородка и структуры волос. Пухленькие розовые щечки были очень мягкими, так что я не удержалась и, наклонившись, легонько втянула такой приятный аромат. — Хотите взять ее на руки? — медсестра так же тихо подкралась ко мне, как Айвен сделал вчера. — Вам стоит это сделать, если вы собираетесь забрать ее завтра.       Мне с прошлой недели предлагали взять ее на руки, но я боялась. Чего? Может того, что я причиню ей боль своими неумелыми руками? Или тем, что слишком сильно привяжусь к ней, хотя потом могу решить отдать ее на удочерение чужим людям? Родители разочаровались бы во мне, реши я отдать ее. Та семейная пара предлагала мне навещать ее раз в месяц, но как это называется? Сестренка будет расти, задаваться вопросом, кто же я. И вскоре я стану совсем чужим человеком.       Я постараюсь. Нет, я справлюсь.       Сделав глубокий вдох, я осторожно приподняла спящего ребенка. На сгибе локтя устроила ее голову, придерживая одной рукой за маленькое пухлое бедро, вторую положила под попу. Такая крохотная. — Привет, Шанталь.       Возможно, мне это показалось, но я увидела ее улыбку. Блаженную улыбку во сне, а потом она открыла глазки. Карие глаза такого же оттенка смотрели прямо на меня. Кулак раскрылся, и она прикоснулась к моей груди и сладко зевнула. Странно, я всегда думала, что цвет глаз я унаследовала от мамы, как оказалось, он у меня от отца, иначе я не смотрела бы на копию своих же глаз. Маленькая Шанталь так похожа на папу! Ее розовый комбинезон с умилительной шапочкой казался мне стандартным, будто униформа для всех младенцев. Завтра же переоденемся, как привезу чудесную одежду, которую мама выбирала сама.       Темные ресницы снова сомкнулись. Я так боялась, что она заплачет, но медсестра уверила меня, что сестренка давно привыкла ко мне и знает, что я родной человек. Она знает мой запах, узнает мой голос, вот почему ей так комфортно в моих руках. Впервые со смерти родителей я испытала настоящую радость от человеческого тепла. Не удержавшись, наклонилась к ней и поцеловала в гладкий лоб.       Нашу идиллию прервал громкий выдох. Осторожно обернувшись, я заметила Айвена, стоящего у открытой двери. На его лице я прочитала шок. Неужели он не знал о Шанталь? Получается, давно он не общался с моими родителями, иначе был бы в курсе о беременности мамы. — Айвен, познакомься, это Шанталь.       Еще одна странность во внешности парня: у него подведены глаза. Я всегда считала, что подведенные глаза простительны лишь капитану Джеку Воробью и капитану Крюку из сериала «Однажды в сказке», но начиная со вчерашнего дня склонна считать, что в список можно включить и Айвена Дэя, хотя я и не представляю его перед зеркалом с карандашом.       Он не услышал мой тихий смех от нелепой сцены, все еще не отрывая глаз от розового комочка, доверительно свернувшего в моих объятиях.