Неприкасаемый

      11 апреля, 12:00 Комната Коула       Лежа в ванне, наполненной немного горячей водой, Коул расслаблено чувствовал, как медленно погружался в сон. Вода щипала израненные кисти рук, но парень уже давно не обращал на это покалывание внимания. Мысли неторопливо утекали из сознания, и Коул на время забыл, что сегодня ему не придется проводить весь день дома. Лениво убирая намокшие волосы со лба, парень через полчаса все-таки вылез из ванной, оставляя за собой на полу мокрую дорожку. Насухо вытеревшись махровым полотенцем, он провел рукой по запотевшему зеркалу и наклонился над раковиной, холодной водой смывая остатки сна.       Пересекая комнату, парень подошел к шкафу, доставая из него один из многочисленных черных свитеров, занимавших половину всех полок. Выбор этого элемента одежды был довольно прост: только свитер мог скрыть уже давно побледневший, но до сих пор сильно выделявшийся шрам, проходящий от шеи до середины живота. Довольно уродливый, он мог вызвать у окружающих слишком много вопросов и восклицаний, поэтому парень носил одежду с высоким горлом даже летом.       Надев такие же черные брюки с отглаженными стрелками и пиджак, парень достал из ящика пару сменных перчаток и положил их в портфель. Сев на кровать, Коул подпер подбородок руками и смиренно стал ждать. “Опять видеть эти лица и слушать лицемерные штампованные фразы”, ‒ про себя усмехнулся парень, ненавидевший этот день больше всего. День, который нарушил привычное течение жизни и стал первой причиной его многолетней болезни.

***

      Ровно двенадцать лет назад, обычный апрельский день, не отличавшийся ничем от остальных таких же весенних дней. Привычная загородная поездка, которую родители совершали каждые без исключения выходные. Да и сам восьмилетний Коул любил эту традицию. Получасовая езда от душного, забитого легковыми автомобилями города с шумными, переполненными куда-то спешащими людьми улицами, до тихого уединенного местечка, спрятавшего меж деревьев незаметный уютный коттедж, приносила мальчику особенную радость. Ему нравилось наблюдать, как стремительно мельчает поток машин, а вместо серых зданий вырастают деревья, обступая двухполосную дорогу с обеих сторон.       Старший брат Кайл, которому уже исполнилось пятнадцать лет, наотрез отказывался продолжать посещение загородного дома, объясняя это тем, что не желает проводить единственные выходные на неделе дни в какой-то отрезанной от города и друзей глуши. В очередной раз поскандалив с мамой, он уходил из дома, хлопнув входной дверью, заставляя висевшие на стене семейные фотографии покачнуться. Расстроенная мать снова просила отца хоть как-нибудь повлиять на нерадивого сына, пропадавшего неизвестно в какой компании. Отец же равнодушно махал на это рукой, оставляя все это на совести Кайла, который, как он считал, сам может отвечать за свои действия.       Запихав вещи в багажник, отец садился за руль, отъезжая от дома по тысячи раз изведанному маршруту. Вот только в тот злополучный день машина так и не доехала до места назначения.       Мать как всегда продолжала грузить отца разговорами о Кайле, хотя сама осознавала, что это было бесполезно. Отец вновь молчаливо соглашался, не вслушиваясь в половину высказанных женщиной слов. В этот момент маленький Коул прилип к окну, снова и снова созерцая множество раз виденный пейзаж. Только эта привычка, от которой мать постоянно пыталась его отучить, спасла его тогда.       У отца, который и без того внимательно следил за дорогой, не было ни единого шанса хоть как-то вывернуть руль и уйти от вылетевшей из-за поворота легковушки. Прямой удар, пришедший прямо в центр, смял автомобили, унося жизни сидящих на передних местах людей. Без боли, без единого вскрика два дорогих Коулу сердца перестали биться.       Кусок оторвавшегося металла прочертил глубокую кровавую линию на теле мальчика, вспарывая нежную кожу и царапая тонкие кости. Обездвиженный от болевого шока Коул вскоре потерял сознание.       Медленно приходя в себя, мальчик иногда слышал размытые голоса, достигавшие его будто сквозь толщу воды, различал какое-то мерзкое пищание, и чувствовал животный страх. Страх отбившегося от матери олененка, очутившегося один на один с коварной и жестокой природой. Мерещившийся во рту ржавый привкус крови и резкая боль по всему телу, наконец, вырвали его из ужасного кошмара, бросив мальчика в еще более ужасающую реальность.       Открыв глаза, Коул первым делом увидел многочисленные провода и трубки, иглами введенные под бледную кожу по-детски худых рук. Сфокусировав взгляд, он заметил лежащего у него в ногах Кайла, крепко держащего руку брата. Проснувшись от незаметного шевеления Коула, Кайл вскочил и выбежал из палаты. Пришедший врач осмотрел мальчика и вновь ушел.       Кайл сел обратно, ласково гладя Коула по руке. Спутанные волосы и опухшие тусклые красные глаза с пролегшими под ними темными складками делали еще юного подростка слишком потрепанным жизнью взрослым.       ‒ Где мама с папой? ‒ Коул тихо задал первый появившийся у него в голове вопрос. ‒ Н-н…н-нет их больше, ‒ Кайл, до этого пытавшийся не напугать мальчишку, горько разрыдался, наполняя палату всхлипываниями и истеричными утробными звуками. Коул, до конца не осознававший происходящее, нутром, врожденным инстинктом почувствовал трагедию, глядя на трясущегося от плача брата. В первый раз услышав за свою короткую жизнь эту ужасную фразу, он мог только молча смотреть на Кайла, безудержно выплескивавшего столько времени копившиеся эмоции.       Медленно тянувшееся время, проведенное в больнице, скрашивал только Кайл, постоянно навещавший младшего брата и часто здесь ночующий. Оставшиеся без родителей братья были друг другу единственными близкими людьми, поэтому ощущали одиночество и безысходность.       Вскоре братьев, еще не достигших совершеннолетия, пришлось забрать сестре отца. Женщина, всячески показывая свое отвращение к детям, делала их жизнь невыносимой, особенно маленького Коула. Старший брат быстро уехал в первый принявший его колледж, обещая, что после его окончания заберет Коула к себе. Но те три года, которые братья провели порознь, были роковыми.       Коул, оставшийся наедине с отторгавшей его тетей, незаметно и бесповоротно менялся, ломаясь под гнетом женщины. Та придиралась к каждому его слову и движению, однако, обходилась без рукоприкладства. Впрочем, то, что она делала, нанесло психике ребенка еще более непоправимый вред.       Испытывая жгущую ненависть по отношению к матери мальчика, она ежедневно давила на него, оскорбляя и указывая на его, как она выражалась, “грязное происхождение”. Коул, по-детски наивно в прямом смысле принимая ее слова, делал все, чтобы доказать, что он не грязный. Постоянно мыл руки и избегал любой пыли и грязи, но постепенно легко гнущаяся в таком возрасте психика надломилась, и его ежедневные действия стали паранойей. Тетя лишь подначивала его и продолжала издеваться, будто не осознавая последствия своих слов. Весь накопившийся гнев, все недовольство она вымещала на незащищенном от ее слов ребенке, который, как губка, впитывал это.       С каждым месяцем, проведенном в этом доме, Коул закрывался в себе и сосредотачивался лишь на чистоте и учебе, которые, как он себе представлял, могли показать женщине его “хорошие стороны”. Избегая одноклассников и не участвуя в школьных мероприятиях, не занимаясь спортом и не гуляя с друзьями, Коул незаметно для себя оградился он других.       Через три года, по возвращению Кайла, весь этот кошмар должен был закончиться. Но боязнь снова стать “грязным” глубоко проникла в сознание мальчика, корнями зарываясь в мысли и пропитывая душу. Радостно появившийся на пороге дома Кайл ждал, что брат кинется ему на шею и что он, наконец, заберет Коула из этого гадюшника, но все, чем встретил его брат, это было робкое приветствие, произнесенное с конца комнаты.       Коривший себя за безрассудство Кайл бросился водить брата к всевозможным психологам и врачам, вновь принимая безуспешные попытки снова превратить Коула в того маленького счастливого мальчика, держащего его за руку. Но чем дольше Кайл бился с его проблемой, тем бесполезней давались советы и тем запущенней становилась болезнь Коула. Выписывались новые рецепты, назначались новые лекарства и курсы психотерапии, ставились новые диагнозы и расстройства. Правильно определили болезнь, лишь только когда она прогрессировала в сложно излечимой стадии, поэтому Кайл, сдавшись, решил просто помогать брату, обеспечивая и поддерживая его.       В последний раз сменив место жительства, Кайл поселился недалеко от Хантингтона, как только нашел подходящую и нормально оплачиваемую работу. С каждым днем наблюдая угасающего брата, который запирался у себя в комнате, никого туда не пуская, и только и делал, что постоянно следил за чистотой рук и окружающих предметов и постоянно проводил влажную уборку в комнате, Кайл снова опускал руки, продолжая винить себя и погружаться в отчаяние, ничем не заглушавшееся. Так шел год за годом, а связь, соединявшая братьев в детстве, становилась все прозрачнее и тоньше, разрываясь вместе с надеждами на счастливое будущее.       Поступив в университет Маршалла по стипендии, Коулу пришлось остаться в общежитии, хотя одна только мысль об этом месте заставляла дрожь пробегать по спине. Кайл не без помощи денег сумел выбить брату отдельную комнату, надеясь, что так жить здесь будет легче. Ежемесячно он перечислял ему средства и писал, интересуясь всем, чем живет Коул. Тот поначалу совершенно не отвечал, забыв, насколько несколько лет назад они были близки, но постепенно детская замкнутость пропала, и каждый вечер он рассказывал все Кайлу. Брат, часто мотавшийся заграницу по работе, не мог постоянно встречаться с братом. Чаще всего виделись в годовщину смерти родителей, посещая кладбище и навещая дальних, ну совсем дальних, родственников. Но в целом, состояние Коула устраивало Кайла, поэтому он решил, что понемногу можно перестать контролировать каждый его шаг.

***

      В кармане тихо завибрировал телефон, и Коул взглянул на экран, прочитав сообщение от Кайла. Выйдя из корпуса, он увидел стройного мужчину, небрежно прислонившегося к машине и иногда озирающегося по сторонам. Парень неспеша подошел к машине, а Кайл, помня о болезни брата, сам открыл дверь пассажирского сиденья, и, дождавшись, пока Коул усядется поудобней, захлопнул ее. Тихо заревел мотор, и машина, отъезжая от общежития по шуршащему гравию, направилась по шоссе прочь от города.       Доехав до их прежнего дома, в который перебрались после смерти родителей родственники со стороны матери, братья, прежде всего, направились на кладбище. У надгробий лежала лишь пара букетов, принесенных, как чаще всего оказывалось, бывшими коллегами по работе. Тишину, стоявшую на кладбище в промозглый воскресный день, нарушали лишь вороны, прыгавшие по сухим веткам недалеко растущих деревьев. Постояв несколько минут, братья покинули это место, и каждый четко ощущал пустоту в сердце, появившуюся со дня катастрофы.       Ненадолго зайдя в дом просто поприветствовать родственников, Кайл и Коул вскоре уехали обратно, не вынеся уже заученных до тошноты приевшихся фраз, которые они слышали ежегодно. Объявившиеся только после похорон, и, как оказалось, горячо любившие покойных родителей родственники с радостью разделили наследство, не тронув лишь сбереженные для сыновей матерью деньги на банковском счету. Позже пытаясь получить хоть что-то, оставшееся от собственности родителей, Кайл встречал плохо скрываемую злобу и холодную меркантильность. Вскоре, плюнув на это, Кайл дал себе слово даже не связываться с ними, только посещать старый дом в годовщину.       Дождь крупными каплями падал на лобовое стекло автомобиля, пока машина возвращалась обратно в Хантингтон. Накрывший город сумрак скрывал гулявших людей и невысокие дома. Краем глаза Коул взглянул на смотревшего на дорогу Кайла, который, зная реакцию брата, даже не пытался заговорить с ним. Молча принимая помощь брата, Коул всем своим существом хотел выразить ему благодарность, однако, снова встречаясь с ним лицом к лицу, напрочь забывал все слова, поэтому снова замыкался в себе, ощущая свою ничтожность и бесполезность.       Внезапно, первый раз за весь день, перед ним предстало смеющееся лицо Грэйс. Коул помнил только одного человека, с которым ему было так же тепло и уютно находиться, как с ней. Это был Кайл, который теперь тихо сидел рядом, молча продолжая поддерживать так нуждающегося в нем брата. Коул только теперь осознал, что ему необходимо самому снова сблизиться с братом, не ожидая, что так надоевшая ему болезнь, отравлявшая каждый день, исчезнет одним прекрасным утром.       Чувствуя, что выбраться из скорлупы будет непросто, Коул тайно надеялся, что Кайл будет не единственным человеком, которого он пустит в свою жизнь.