Разговоры по душам

      Канеки в последнее время чертовски устаёт после работы. После того, как он переступает порог своей квартиры, хочется просто лечь на пол и ничего не делать. Но вместо этого он первым делом снимает пыльный плащ и вешает его на место. Телефон в кармане неожиданно вибрирует, Канеки удивляется — ему звонят только по работе, редко, почти никогда. Он смотрит на экран, где высвечивается знакомый номер, и кликает на горящую кнопку.       — Добрый вечер, шеф. — Фурута говорит быстро и радостно, хотя чему он рад — непонятно, но для него это нормально.       — Что-то случилось?       — Нет, — чуть помедлив, отвечает он и не менее радостно добавляет: — Вы выглядели уставшим, решил побеспокоиться о вас!       Ответа не следует. Канеки поджимает губы и выдыхает — беспокоить его по таким пустякам очень глупо. Но, похоже, для Фуруты и это нормально. В конце концов, он работает с ним первый месяц, да и толком не разговаривает даже, только по делу. Хотя это Канеки не разговаривает, а вот Фурута как раз много говорит, настолько, что Канеки приходится пропускать большую часть мимо ушей, чтобы тот не вынес ему мозг.       Фурута вежливо ожидает ответа, но его нет. Он ждёт тридцать секунд, после чего опять начинает говорить:       — Что делаете? Я вас не отвлекаю?       По его голосу сразу становится понятно, что ответ «отвлекаешь» сам собой не подразумевается.       — Разуваюсь, — терпеливо отвечает Канеки и опять замолкает в надежде, что тот сам отстанет.       — Вы опять задержались в штабе? Это на вас так похоже… Вы там не ночуете, нет? — Фурута смеётся собственной шутке. Впрочем, с ним всегда так — Канеки это больше не удивляет.       Тем временем Фурута продолжает говорить, причём ему совершенно не нужны были ответы на вопросы. Сам спрашивает — сам отвечает, этого ему достаточно. Через пять минут монолога в его исполнении Канеки становится ясно, что от него так просто не избавиться. Он ещё несколько минут слушает мнение напарника о собственной персоне, но потом не выдерживает и перебивает его тираду:       — А ты чем занимаешься? Может, чем-то важным? — Канеки говорит спокойно, делая веское ударение на последнее слово.        Словно обдумывая вопросы, Фурута замолкает лишь на миг, после чего ещё радостней отвечает:       — Как и любой нормальный человек в восемь часов вечера — готовлю ужин.       Канеки давится кофе: Фурута около плиты и в фартуке представляется плохо, и на нормального человека он не сильно похож. А вот сам Фурута, видимо, действительно рад, что его наилюбимейший шеф с постоянно мрачным лицом и полным пофигизмом в душе побеспокоился о нём. Неважно, что это было сказано «на отвали», — ему всё равно понравилось. Это же его премилейший Канеки Кен! Тот Канеки, от которого самое хорошее, что было, — это пожелание доброго утра с недобрым лицом.       — Ты готовить умеешь? — только может выговорить Канеки и сразу после того, как сказал это, понимает, что ляпнул глупость — сам нарывается на продолжение разговора.       — Если честно, ваш удивлённый тон меня оскорбил. —  Фурута придаёт голосу долю грусти, но наигранную.       Канеки на это не ведётся — к такому он уже привык. Пока Фурута молчит, он садится на диван, запрокинув голову назад, и прикрывает глаза. В новой квартире тихо. Хотя новой её назвать нельзя — он живёт тут почти месяц. Но большинство вещей так и осталось в коробках, а стены всё ещё пахнут чем-то чужим. Фурута на другом конце провода также молчит, вроде бы продолжая обижаться, но почему-то не сбрасывает.       — Что готовите? — печально выдавливает из себя Канеки: совесть не даёт закончить разговор на такой ноте.       — Учусь готовить паштет! — мигом отвечает Фурута .       Канеки тут же ухмыляется — становится ясно, что он только и ждал какого-нибудь вопроса в свой адрес.       Фурута снова начинает говорить, а значит, это новый монолог:       — Я бы хотел вас угостить! Но, боюсь, вам такое угощение не понравится, скажем, ммм, придётся не по вкусу. — Он протяжно смеётся и язвительно добавляет: — Ах, жаль, что вы его не сможете попробовать!       — Очень жаль, — эхом откликается Канеки.       Ему вовсе не жаль. Пробовать стряпню Фуруты он не хочет — не суицидник. Хотя, конечно, такие наклонности у него есть, но он точно выберет другой способ.       — Что будете делать?       У Фуруты живой голос, словно он стоит рядом. Канеки даже открывает глаза, чтобы осмотреться: складывается впечатление, что он сейчас не один в квартире. Но, конечно же, Фуруты тут нет, хотя, может быть, это было бы не так уж и плохо. Он проводит рукой по лицу, снимая странное наваждение: подумать, что было бы неплохо, если бы Фурута был тут, — признак глубокой усталости. Канеки с промедлением, но отвечает:       — Пью кофе.       — Кофе на ночь? — Фурута тихо смеётся трубку. — Не жалеете себя.       Забыв, что тот его не видит, Канеки кривит губы в улыбке. Он в принципе никого не жалеет, а себя тем более. Но Фуруте об этом знать не обязательно.       — Рука не болит? — внезапно серьёзно говорит Фурута.       Улыбаться Канеки перехотелось — уж больно тема неприятная. Её, в принципе, никто не затрагивает, но косые взгляды со стороны он замечает часто. Он с отвращением смотрит на красную перчатку на руке. Большую часть времени старается не замечать её и делает вид, что не чувствует, как постоянно чешется кожа под тканью. Он почти не снимает перчатку, только на ночь и в ванну, ещё избегает дотрагиваться этой рукой до своего тела, точнее, даже не пробовал. Даже смотреть на неё неприятно, что уж там говорить про прикосновения.       — Тебя действительно это волнует?       — Да, — быстро говорит Фурута и тут же, видимо, ощутив, что слишком настойчив, более мягко добавляет: — Я не настаиваю, но всё же я просто беспокоюсь о вас.       Канеки задумчиво закусывает губу: впрочем, ничего странного в его словах нет. Возможно, Фурута и вправду беспокоится — он, кажется, действительно щепетильно относится ко всему, что связано с шефом. Канеки снимает очки, приложив телефон к уху, прижимает его плечом и аккуратно стягивает перчатку. Кладёт руку на подлокотник и внимательно разглядывает тёмную кожу. Рефлекторно перебирает пальцами: заострённые чёрные когти громко стучат по пластику.       — Нет, всё нормально.       На другом конце реакции не поступает, а Канеки всё ещё смотрит на руку. Ему определённо не нравится, что она не подаёт признаков отторжения. Лучше бы она болела. Лучше бы организм подавал хоть какие-то признаки, что это инородный объект. Выглядит она жутко, но страшнее то, что рука слушается идеально, как собственная. Всё же ему не хотелось бы, чтобы она имела что-то общее с его телом.       — Не сочтите за наглость, — тихо говорит Фурута, — но скажите, какая она на ощупь?       — Это действительно наглость.        Фурута замолкает, — с другого конца провода слышно лишь его размеренное дыхание — не сбрасывает — точно не отстанет. Канеки сам не знает, зачем это делает: проводит кончиками пальцев от ногтей до локтя, ощупывая кожу. Один он бы не стал этого делать, но из-за просьбы Нимуры это почему-то кажется нормальным.       — Кожа более плотная, чем человеческая, на поверхности множество чешуек. Она не гладкая, как у змеи, а немного шершавая. Более подробно ничего не могу сказать. — Он хрипло смеётся от осознания ситуации. — Если только отрезать и провести исследования.       Словно пропустив его последние слова, Фурута продолжает задавать странные — хотя, может, для него абсолютно нормальные — вопросы.       — А температура? — Его тон больше не такой сладкий, как обычно, слегка взволнованный — отчётливо слышно любопытство.       Канеки дотягивается тыльной стороной ладони до щеки: кожу неприятно покалывает от прикосновений. Он закрывает глаза и откидывает голову на спинку дивана.       — Где-то на градус ниже температуры тела, опять же не точно. Надеюсь, теперь ты утолил свой интерес?       — Последний вопрос на сегодня, и я больше не буду вам надоедать! —  Фурута лепечет максимально мило, надеясь надавить Канеки на остатки жалости, ну, или что там у него ещё есть.       — Ладно.       Фурута усмехается, из его голоса мигом исчезает шуточная интонация. Он начинает говорить медленнее, чётче:       — Вы же дотронулись до себя? До лица, да? — У Канеки во рту становится сухо, и он тут же открывает глаза, но в квартире, как и прежде, никого нет. Это плохо, значит, Фурута всё так хорошо считал с его слов. Фурута продолжает говорить, точнее, спрашивать: — Что напоминают эти прикосновения? С чем можете сравнить?       Перед тем как ответить, Канеки задумывается, подбирая нужное сравнение. Ему хочется быстрее попрощаться с неприятной темой и настойчивым Фурутой.       — Напоминает прикосновения кагуне.       Почти сразу же со стороны Фуруты слышится сначала шум. Похоже, он сел (свалился) на стул, а после раздаётся его заливистый смех. Канеки вежливо ждёт, когда собеседник посмеётся. Фуруте понадобилось больше минуты, чтобы успокоиться и начать говорить:       — Простите, простите! — Канеки его не видит, но точно знает, что тот сейчас мерзко усмехается. — Просто я, — он мнётся, — ну, сами понимаете, не гуль, и сам себя кагуне никогда не трогал…       И тут Канеки понимает, почему голос у него такой странно тихий — Фурута сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. Он сжимает и разжимает кулак, представляя, что его удар для обычного человека будет очень болезненным.       — …и мне не понять этого вашего милого сравнения. Но теперь я, кажется, знаю о вас чуточку больше! — После этого Фурута заливается громким смехом, только изредка вставляя что-то похожее на «простите».       — Нимура, ты извращенец, — злобно бросает Канеки и без сожаления нажимает на кнопку отбоя.       В квартире тихо, даже шума дорог не слышно, и ему почему-то становится жутко уныло в тишине. И взгляд теперь постоянно падает на руку. Как-то не хорошо всё это.       Канеки пытается уснуть, получается только глубокой ночью. Ему снится Арима с куинке и Фурута с извечной улыбкой. Он просыпается в холодном поту и не может определиться, кто из этих двоих страшнее. Смотрит в окно — на улице только светает, но ложиться спать больше не хочется. Никогда.