Волею судьбы.

— Моя сестра, Анжелика де Сансе де Монтелу, — раздался рядом с де Пейраком женский голос, который отвлек его от приятной беседы с прекрасной Нинон. Имя показалось графу смутно знакомым, и, после недолгих раздумий, услужливая память вернула Жоффрея к событиям пятилетней давности, когда его поверенный в делах Молин предложил ему приобрести серебряный рудник некоего барона Армана де Сансе де Монтелу. Маленькие трудолюбивые мулы, которых барон, задавленный крайней нуждой, разводил у себя в поместье, уже весьма продолжительное время способствовали незаконной торговле графа золотом и серебром с Испанией, позволяя беспошлинно перевозить из Англии в Пуату и из Испании в Тулузу драгоценные слитки, переплавленные с пиритом, отчего те становились похожими на каменистый штейн черно-серого цвета и не вызывали никаких подозрений даже у самых ревностных таможенников. Мысль о разработке месторождения показалась де Пейраку весьма удачной, ведь это наверняка заставило бы замолчать тех, кто открыто сомневался в честности нажитого Жоффреем состояния, а, кроме того, удовлетворило бы его интерес к исследованиям и экспериментам в области рудного дела. Никто тогда и предположить не мог, что владелец — почти разоренный отец многочисленного семейства — откажется от продажи заброшенного клочка земли, желая сохранить Аржантьер в качестве приданного для одной из своих дочерей. В конце концов, Молину удалось убедить барона сдать рудник в аренду Пейраку на долгий срок за весьма внушительную сумму, что вполне удовлетворило обе стороны. И сейчас незнакомая девушка своим именем неожиданно напомнила графу о столь важной для него сделке, и Жоффрея вдруг одолело любопытство — а не ее ли пришлось бы взять ему в супруги, если бы владелец рудника оказался менее сговорчив? Забавно, если так. И, невольно улыбнувшись, он любезно осведомился: — Мадемуазель де Сансе? Скажите, а кем вам приходится барон Арман де Сансе? — Это мой отец, сударь, — тихо ответила девушка и подняла на него зеленые, как весенняя листва, глаза. «Удивительно красива», — молнией пронеслось в голове у графа. Темное золото роскошных волос, тонкий изящный профиль, совершенной формы губы с играющей на них легкой улыбкой, которая, впрочем, тут же увяла, едва незнакомка внимательнее рассмотрела его лицо. Что ж, Жоффрей уже давно привык к тому, что его внешность всегда шокирует новых знакомых, но страх, промелькнувший в глазах этой девушки, почему-то задел его. Графу редко когда доводилось сожалеть о своем уродстве, скорее, он бравировал им, выставляя напоказ, а тут вдруг неожиданно почувствовал досаду оттого, что глаза красавицы смотрят на него с неприязнью, а не с интересом, который обычно сквозил в обращенных к нему взглядах салонных кокеток, наслышанных о его богатстве и эксцентричном образе жизни. Желая произвести на девушку более благоприятное впечатление, Жоффрей учтиво склонился к ее руке и произнес: — Граф де Пейрак де Моренс д’Ирристрю. Весьма рад нашему неожиданному знакомству. Она молча кивнула и опустила ресницы. Нинон, видя, что де Пейрак заинтересовался незнакомкой, понимающе улыбнулась и увлекла сестру очаровательной баронессы к буфету, предоставив графу возможность побеседовать с девушкой наедине. Грех было не воспользоваться этим шансом, и Жоффрей со всей возможной галантностью спросил: — Не составите ли вы мне компанию, мадемуазель? — Как вам будет угодно, ваша светлость, — покорно проговорила она и направилась следом за ним к низкой кушетке, умостившись на самом ее краешке, чтобы быть как можно дальше от своего неожиданного и пугающего нового знакомого. Пейрак сделал знак рукой, и слуга сию же секунду с поклоном протянул им поднос, на котором искрилось в бокалах белое вино, от которого девушка, впрочем, отказалась. — В добром ли здравии ваш батюшка? — граф задумчиво крутил в пальцах хрустальный фужер, внимательно глядя на склоненный профиль баронессы. — Да, мессир, — пробормотала она и бросила быстрый взгляд в сторону своей сестры, стоящей на противоположном конце комнаты, словно взывая к той о помощи. Жоффрея внезапно охватило веселье. Черт возьми, какая скромность и пугливость, кто бы мог подумать! Ему вдруг захотелось растормошить ее, услышать что-то кроме односложных ответов и по-светски учтивых фраз. Он наклонился к девушке и заговорщицки прошептал: — Бьюсь об заклад, мадемуазель, что вы наслышаны обо мне и о тех странных делах, что творятся на руднике, который я взял в аренду у вашего отца. Еле заметно вздрогнув, она тут же выпрямила спину. Девушка была предельно напряжена, и синяя венка у основания ее шеи забилась с неистовой скоростью, выдавая волнение мадемуазель де Сансе. «Ещё чуть-чуть, и она бросится от меня со всех ног», — усмехнулся про себя Пейрак и все так же негромко продолжил: — Говорят, что теперь там вход в саму Преисподнюю, а Дьявол в моем лице бродит по округе и соблазняет юных красавиц… Неожиданно девушка резко обернулась к нему и с вызовом произнесла: — Я наслышана о вас, мессир. Но не настолько глупа, чтобы верить досужим сплетням. Теперь она смотрела на него в упор, не отводя взгляда. Ее изумрудные глаза потемнели, а губы сурово сжались. Граф невольно залюбовался ею, настолько она была хороша в этот момент. «А она не так застенчива, как могло показаться на первый взгляд», — со все возрастающим интересом подумал он. Поединок скрещённых взглядов — одного ироничного, а второго негодующего — наконец был прерван словами де Пейрака: — И все же, увидев меня впервые, вы были напуганы, не отрицайте, — он примирительно улыбнулся. — Значит, вас все же впечатлили рассказы о страшном колдуне, которые ходят обо мне в ваших краях. Сбитая с толку его доброжелательным тоном, она, немного помедлив, ответила: — Думаю, в ваших краях они тоже ходят, иначе архиепископ Тулузский не клеймил бы вас и ваш образ жизни со своей кафедры во время проповеди. Вот это поворот! — Прежде всего душа! — гремел архиепископ Тулузский с соборной кафедры. — Прежде всего душа, дерзкое вы чудовище! Произываю вас прийти — я не могу сказать вернуться, ибо слишком давно вы покинули материнское лоно Церкви — прийти, заявляю я, и стать верной опорой религии, в которой были крещены и которую обязаны защищать согласно тому господствующему положению, которое имеете по праву рождения в нашем городе! — Так вы, сударыня, интересовались моей скромной персоной? — Жоффрей почти смеялся. Беседа определенно начала доставлять ему удовольствие. — И готовы, подобно моему хорошему другу, монсеньору архиепископу, предать меня анафеме? — и он, подражая торжественному тону церковников, нараспев проговорил: — Да проклянет его Бог-Отец, сотворивший человека! Да будет проклят он солнцем, и луною, и звездами небесными, и птицами, и рыбами морскими… Да будет труп его оставлен на пожрание псам… Да ниспошлет Господь на него глад и жажду, и гнев, и муки, и напасти злых ангелов, пока не попадет он в глубины Ада… Да будут сыновья его сиротами, и жена его вдовою!.. Ваше сердце из камня, мадемуазель, коли вы желаете мне всех тех мук, коих удостаиваются лишь самые закоренелые грешники. — Я уже говорила, господин граф, что не верю досужим сплетням, — голос девушки слегка дрогнул. — И таких мук не желаю ни вам, ни кому-либо еще. Но, насмехаясь над Церковью, вы сами заставляете людей думать о вас, как… — Как? — его рука осторожно коснулась плеча молодой баронессы, он придвинулся к ней ближе и заглянул в самую глубину ее глаз цвета бушующего океана. — Как о пособнике Дьявола! — выпалила она, отстранившись. — О, мадемуазель, будьте же милосердны! — вдруг умоляюще воскликнул де Пейрак и, увидев растерянный взгляд собеседницы, продолжил вкрадчивым тоном, аккуратно высвобождая из ее судорожно сжатых пальцев истерзанный за время их разговора белоснежный батистовый платочек, обшитый кружевом: — К вашему платку. Еще немного, и от этого несчастного куска ткани не останется ничего. Будет жаль, если он падет жертвой нашей с вами в высшей степени увлекательной беседы… Девушка вспыхнула и вскочила с кушетки.  — Простите, мессир, я… Мне нужно идти. Жоффрей одним глотком осушил бокал с вином, глядя вслед поспешно удаляющейся от него баронессе де Сансе. «А ведь она могла стать моей женой», — подумалось вдруг графу де Пейраку. Эта мысль его так развеселила, что он едва сдержал улыбку. Забавная вышла бы пара — проклятый Богом и людьми богомерзкий колдун и чистый ангел, отданный ему на растерзание в придачу к серебряному руднику. Просто сюжет для какой-нибудь дешёвой пьески, представляемой на городских ярмарках! Ну уж нет, ему с лихвой хватало гневных проповедей архиепископа, выслушивать их еще и дома от излишне благочестивой супруги у него не было ни малейшего желания. Но в девушке определенно что-то было, и, повстречайся они в другое время и при других обстоятельствах, она наверняка разбудила бы в нем интерес и желание узнать ее поближе… Шурша юбками, к нему подсела Нинон. — Ты до смерти напугал бедняжку, Жоффрей. Не стоило оставлять вас наедине, — глаза женщины откровенно смеялись. — Почему же? Думаю, мадемуазель не помешает узнать, что в гостиных Парижа можно встретить самого Дьявола, — граф нашел глазами в толпе свою несостоявшуюся невесту и с насмешливой улыбкой слегка кивнул ей. Та вздернула подбородок и отвернулась. От Нинон не укрылся этот обмен взглядами. — Зачем ты ее дразнишь? — укоризненно проговорила она. — Потому что это доставляет мне удовольствие, — Пейрак взял новый бокал с подноса, поднесенного ему слугой. — Я давно не встречал в салонах, заполненных под завязку жеманницами всех мастей, такую милую непосредственность. — Твое желание всех шокировать когда-нибудь выйдет тебе боком, — покачала головой Нинон. — И еще… Твоя скандальная связь с герцогиней де Мерекур… Стоит ли так афишировать ваши отношения? Граф искоса посмотрел на женщину. — Думаю, это касается только меня. — И репутации твоей жены. — Каким же образом это ее затрагивает? — Жоффрей позволил себе усмехнуться. — Франсуаза не настолько наивна, чтобы ожидать от меня верности только на основании того, что я женился на ней. Это просто смешно, Нинон. — Но до меня дошли слухи, что ты покинул супружеское ложе из-за… дурной болезни, которой страдает твоя супруга. Медленно переведя взгляд на собеседницу, граф холодно осведомился: — Кто распускает подобные гнусные сплетни? — Думаю, что твоя любовница. Карменсита настолько ненавидит ее и обожает тебя, что готова пойти на все, даже на прямое оскорбление Франсуазы, чтобы она как можно скорее покинула Париж. — Спасибо, что предупредила меня, Нинон, — серьёзно ответил Пейрак, ставя пустой бокал на поднос. — Можешь быть уверена, что я положу этому конец, — в его голосе зазвенел металл, а глаза мрачно сверкнули. Жоффрей был в бешенстве. Ему было все равно, что о нем думают и болтают за глаза люди, но Франсуаза не заслуживала того, чтобы из-за него пачкали грязью ее имя. — И сделай это как можно скорее, — кивнула женщина. — Иначе графиню де Пейрак перестанут принимать. Тут перед мадемуазель де Ланкло склонился в поклоне один из придворных щеголей, которыми был наполнен ее салон. — О прекраснейшая, спойте для нас! — Спойте, спойте! — раздалось со всех сторон. — Вы, граф, не откажете мне в любезности? — обратилась Нинон к Жоффрею, погруженному в глубокие раздумья. — Я к вашим услугам, — рассеянно кивнул он ей, и, машинально положив в карман камзола позабытый зеленоглазой баронессой платок, который так и продолжал сжимать в ладони во время разговора с мадемуазель де Ланкло, взял из рук слуги протянутую гитару. Женщина уже настраивала лютню. — Мой подарок пришелся вам по вкусу, дорогая Нинон? — проговорил граф, бросая быстрый взгляд на инструмент в ее руках, который он некогда заказал специально для нее в Болонье. — У нее чудное звучание, — кивнула женщина. — Думаю, она служит великолепным подспорьем моему голосу. — Мне приятно слышать подобное. Что желаете спеть? — «Lacrime mi»*… — с улыбкой посмотрела на де Пейрака Нинон. — Превосходный выбор! Ваш вкус безупречен, сударыня, — одобрительно произнес граф. — Возможно, вы хотели бы спеть мадригалы Монтеверди**? — кокетливо осведомилась женщина. — Решать не мне, а вам. Я с радостью исполню любое ваше желание. — Тогда начнем, — и она стала перебирать струны лютни, рождая первые аккорды, к которым через некоторое время присоединился и ее чарующий голос. Взгляд Жоффрея бездумно скользил по лицам окружавших их людей, а пальцы виртуозно аккомпанировали причудливому сплетению их с Нинон голосов, которые удивительно гармонично дополняли друг друга, вызывая неподдельное восхищение слушателей. Граф все еще продолжал размышлять о том скандале, в который невольно оказалась втянута его жена, и не сразу заметил, с каким изумлением смотрит на него мадемуазель де Сансе. Ее губы слегка приоткрылись, а рука была прижата к груди в жесте, выражающем крайнее волнение. Жоффрей чуть повернулся к ней и, не отрывая взгляда, продолжил петь, чувствуя, что на него снисходит какое-то необычное воодушевление, более чем странное в сложившейся ситуации, но придающее его исполнению особую глубину. Глаза девушки распахнулись еще шире, и она глубоко вздохнула. Одно произведение сменялось другим, Чести уступал место Монтеверди, а тот, в свою очередь, божественному Кавалли***… И это застывшее в воздухе мгновение, казалось, длилось бесконечно, пока сестра красавицы не схватила ее за руку и не увлекла к дверям салона… _______________ * Произведение Антонио Чести — итальянского композитора эпохи барокко. Среди его опер наиболее шумный успех выпал на долю «Золотого яблока», где использовался эпизод о Парисе и Елене из истории Троянской войны. ** Клаудио Монтеверди — итальянский композитор, один из крупнейших в эпоху перехода от позднего Ренессанса к раннему барокко. Наиболее известные сочинения Монтеверди — поздние мадригалы, Плач Ариадны, опера «Орфей» и Вечерня. *** Франческо Кавалли — один из последователей Монтеверди.