Волею судьбы.

На первом этаже малой галереи Лувра, в апартаментах, находящихся между внутренним двориком и садом, выходящим на набережную Сены, сегодня было на удивление малолюдно. В рабочем кабинете первого министра, украшенном в память о его родине скульптурами Гая Муция Сцеволы, Цинцинната и Сципиона*, находились только двое — кардинал Мазарини и его воспитанник, король Франции Людовик XIV. — К чему вам мятеж в южных провинциях, сир? — произнес кардинал вкрадчивым голосом, каким иной раз обращался к крестнику, когда тот еще был престолонаследником при регентше Анне Австрийской, стараясь смирить его вспыльчивый нрав. Сейчас он обволакивал сладкой патокой упрямо насупившегося юношу, который отчаянно желал доказать всем — а ему в первую очередь! — что является единственным настоящим правителем королевства. — Не лучше ли будет предоставить данное дело Церкви, оставшись при этом в стороне? — Это абсолютно невозможно, — твердо ответил юный монарх и, крепко сжав губы, непреклонно посмотрел на своего наставника, утопающего в шелковых подушках широкого, обитого темным бархатом кресла, кажущегося слишком огромным для его иссушенного болезнями тела. — В государстве может быть только одна власть — моя. И процесс над графом де Пейраком покажет всем моим подданным, как опасно забывать об этом. — Этот дворянин может быть полезен короне, ваше величество, — Мазарини коснулся платком выступившей на висках испарины**. Даже густые румяна, тщательно нанесенные на пожелтевшее, как старый пергамент, лицо, не смогли скрыть его изможденный вид. Разговор давался ему нелегко. Он страдал целым букетом тяжелых заболеваний, страшно мучивших его: подагрой, язвами на ногах, невралгическими коликами. К тому же постоянно напоминали о себе камни в почках, а болезнь легких часто давала отек, но дело, ради которого он позвал сегодня Людовика в свои покои, не терпело отлагательств. — Граф Тулузский желал создать государство в государстве, — сурово отрезал король. — У меня есть неопровержимые доказательства того, что он, используя, как предлог, свои весьма спорные научные изыскания, принимал у себя чужестранцев — испанцев, германцев, англичан и еретиков из Швейцарии, и таким образом тайно подготавливал мятеж в Лангедоке. Не знаю, колдун он или нет, но, вне всяких сомнений, его стремление заключалось в том, чтобы властвовать над умами моих подданных с помощью денег и роскоши, — последнее слово он выплюнул, словно ядовитую змею. — Пусть его судьба послужит уроком для всех тех сеньоров, которые пытаются поднять голову. Посмотрим, сумеет ли он своим золотом подкупить судей, придет ли ему на помощь Сатана, — он поднялся со стула, на котором сидел, и выпрямился в полный рост. — Завтра же его дело передадут в Королевский суд, и даже самый последний нищий во Франции будет знать, что оно находится под моим личным контролем. — Как докладчик Королевского совета и советник Тулузского парламента граф де Пейрак имеет право на то, чтобы его судил парламентский суд, а потому он может не признать правомочность суда, созванного вами, — мягко, отчего его итальянский акцент стал еще более заметен, проговорил кардинал. — Это создаст ненужный резонанс и подорвет ваш авторитет. — Существует два правосудия: одно — когда решение принимают простые смертные, пусть даже они и знатного происхождения, а другое — когда решение принимает монарх, чья власть исходит от Бога, — Людовик надменно вздернул подбородок, а взгляд его преисполнился королевской горделивостью, словно сейчас он обращался не к своему крестному и воспитателю, а к мятежной французской аристократии, чей образ олицетворял для него непокорный граф Тулузский. — Отказавшись от назначенных мною судей, Жоффрей де Пейрак автоматически докажет свою виновность. — Или же продемонстрирует всем, что дворянин его ранга может не только противостоять вашему величеству, но и оспаривать королевские приказы, — увидев, как исказилось гневом лицо крестника, Мазарини поспешно добавил: — Уверен, что Епископский суд вынесет графу справедливый приговор, и вы, Людовик, потом сможете воспользоваться его решением так, как вам будет удобно. Не в силах совладать с охватившим его негодованием, король, резко оттолкнув стул, на котором до этого сидел, начал мерить широкими шагами кабинет. Фалды его длинного, скроенного на военный манер камзола развевались позади него, как плащ военачальника на поле битвы. — Меня удовлетворит только обвинительный приговор, — крылья фамильного носа Бурбонов хищно раздувались, а голос звенел от ярости, которую всколыхнули в нем слова наставника. — Граф Тулузский должен исчезнуть навсегда.  — Граф Тулузский — возможно, но стоит ли избавляться от Жоффрея де Пейрака? — Мазарини поднял руку в примиряющем жесте, пытаясь остановить безудержный поток королевского возмущения, забиравшего у него последние силы. — Неужели вас не интересует способ, с помощью которого этот сеньор нажил свое огромное состояние? Если вы завладеете этим секретом, сир, — перевел дух и перешел на доверительный тон кардинал, когда Людовик остановился напротив него, — то укрепите свою власть значительно сильнее, нежели этим спорным процессом. А граф, я уверен, охотно раскроет его вам в обмен на свое освобождение. К чему убивать его? — Король не убивает мятежного вассала, а казнит его в назидание другим. Почему граф-изменник на королевской службе кажется вам такой хорошей идеей? — юный монарх тонко улыбнулся, но глаза его при этом нехорошо сузились, а лицо сделалось отчужденным и холодным, как застывшая маска. — Жоффрей де Пейрак слишком заносчив и высокомерен для этого и посчитает оказанную ему высокую честь оскорбительным унижением. Не он ли во всеуслышание заявлял, что не нуждается в своем сюзерене и ничего не просит у него? — Если позволите, Людовик, я посоветовал бы вам забыть об этом, поставив интересы государства выше личных обид. Кроме того, думаю, находясь под угрозой сожжения на костре, он смирит свою гордыню. Укрощенный зверь будет служить вам тем преданнее, чем больше его страх перед неизбежным наказанием в случае, если он ослушается. — Или же он будет ждать удобного момента, чтобы нанести мне удар в спину, — возразил Людовик. Исполненный непримиримого неповиновения, он, развернувшись на каблуках, продолжил мерить шагами покои первого министра. В кабинете на некоторое время воцарилась тишина, словно каждый из оппонентов спора обдумывал, какой же аргумент привести следующим. С потолочной росписи на них безмолвно взирали Поэзия и Слава, терпеливо дожидаясь итога схватки двух львов — одного, молодого и энергичного, и другого, старого и умудренного опытом, а Время, царящее над всеми ними, торжественно отмеряло секунды Вечности. — А вы не боитесь, что еще раньше вам нанесет удар тот, кто настроил вас против графа де Пейрака? — выложил наконец свой последний козырь Мазарини. Людовик вздрогнул от неожиданного вопроса. Щеки его слегка покраснели — то ли от смущения, то ли от досады. — Это ведь господин Фуке организовал его арест, прикрываясь вашим именем, не так ли? — продолжил кардинал. — И именно он предоставил вам все доказательства вины этого тулузского сеньора? И отправил его в Фор-л’Эвек без суда и следствия, опасаясь, что об ужасном преступлении, которое он скрывал много лет, станет известно вам, ваше величество? — Даже если и так, — молодой король, не желая сдаваться, пошел в наступление: — Господин Фуке полезен Франции, и вы сами рекомендовали его мне в качестве министра финансов, поскольку он умеет изыскивать искусные ходы, дабы удовлетворять немалые нужды короны… — О чем уже не раз пожалел, — печально отозвался первый министр, прерывая пламенную речь крестника. — Сейчас я располагаю куда более подходящей кандидатурой на этот пост… Но об этом мы поговорим позже***. В данный момент самым важным для вас должно стать вот это, — Джулио Мазарини охватило внезапное волнение, заставившее его ухватиться за подлокотники кресла и распрямить спину. Он устремил пронзительный взгляд, которым привык проникать в самые сокровенные мысли своих собеседников, в чуть расширенные от горячности спора зрачки Людовика и указал рукой на флорентийский кабинет из черного дерева и слоновой кости, украшенный перламутром, фаянсом и золочеными бронзовыми деталями. — Прошу вас, сир, откройте боковой ящик, — когда воспитанник обернулся к нему, держа в руках потемневший от времени сандаловый ларец, кардинал торжественно произнес: — Именно здесь хранится тайна, из-за которой господин сюринтендант решил избавиться от графа де Пейрака. Для того, чтобы узнать, что там, вам надо всего лишь поддеть ногтем шею вон того славного человечка с голубкой на ладони. Король поставил шкатулку на низкий, инкрустированный мозаикой столик с основанием в виде звериных лап. После непродолжительных усилий крышка ларца отскочила. Взору монарха предстал стеклянный пузырек, лежащий на атласной подушечке и наполненный жидкостью изумрудного цвета. Он взял его в руки и посмотрел на свет. — Римский купорос, — тихо сказал кардинал. — Действует медленно, но наверняка. Рука Людовика чуть заметно дрогнула, он осторожно положил пузырек обратно на подушечку и вытащил из ларца стопку писем. — Что это? — король зажал потрепанные листки в ладони и в упор посмотрел на итальянца. — Ознакомьтесь, ваше величество, это весьма занимательное чтение, — Мазарини не сводил внимательного взгляда с напряженного лица молодого человека, пока тот быстро просматривал пожелтевшие от времени письма. Принц Конде, маркиз д’Окенкур, мессир де Шаро, графиня де Ришвиль, герцогиня де Бофор, герцогиня де Лонгвиль… Глаза его выхватывали отдельные фразы: «Я, нижеподписавшийся, заверяю мессира Фуке, что всегда буду верен только ему и никому другому, буду подчиняться только ему и никому другому, не делая ни для кого исключения»… «Обязуюсь предоставлять в его распоряжение мои города, укрепления и все прочее по первому его требованию…». По мере того, как до него доходил смысл написанного, Людовик делался все бледнее, а черты его юного лица как будто заострялись, на глазах становясь старше. Минута текла за минутой, делая паузу все весомей, значительнее, пока, наконец, он не закончил читать и не поднял мрачный тяжелый взгляд на первого министра. — Это ваш смертный приговор, сир, — произнес кардинал. — И вынес его вам никто иной, как господин Фуке, являвшийся во время организации заговора советником Парижского парламента. И именно он в 1648 году, по велению испанских правителей, организовал парламентский бунт против вашего величества, который стал предтечей Фронды принцев. — Кто передал вам эти документы? — король брезгливо отбросил письма, и они веером разметались вокруг ларца. — Преподобный Венсан де Поль. Увы, он не открыл мне, кто отдал их ему, поскольку был связан тайной исповеди, но это не так уж и важно. Главное, что эти бумаги теперь у вас и только вам решать, что делать с ними дальше. У Мазарини сделалось скверно на душе. Он впервые видел Людовика таким растерянным. Удар, который нанесло ему содержимое ларца, был слишком жесток, и он уже пожалел, что вообще поведал ему эту тайну. Возможно, ее стоило похоронить вместе с предательством принца Конде и Великой Мадемуазель, стрелявшей в свое время по войскам августейшего кузена. От липкой власти Николя Фуке, опутавшей паутиной интриг все вокруг, можно было избавиться и по-другому. Но вот король вновь взял в руки письма заговорщиков и опустился с ними на табурет, стоявший напротив кресла первого министра. Склоненная поза примерного ученика, чуть нахмуренный лоб, пухлые губы, беззвучно шевелящиеся в такт чтению — все это напомнило вдруг одряхлевшему кардиналу того маленького мальчика, которым Людовик был во время Фронды. Несмотря на страх перед взбунтовавшейся знатью, мятежным парламентом, кишащими бунтовщиками улицами Парижа он все же сумел выстоять в тех нелегких испытаниях и выйти победителем из жестокой схватки с коварными и хитрыми врагами. Видит Бог, он не отступит и сейчас… Людовик уронил бумаги на колено и придавил их ладонью, словно желал королевской дланью удержать тот поток зловонной и кровавой грязи, которая в них содержалась. Взгляд его вновь стал твердым и решительным. Мазарини преисполнился почти отеческой гордостью оттого, что так достойно воспитал его. Возможно, ему осталось дать только один, самый последний совет. — Помните, мальчик мой, вы спрашивали меня, как стать великим королем, — голос первого министра прозвучал негромко, но заставил молодого монарха поднять голову и посмотреть на него. — Так вот, необходимо начать с величайших усилий, чтобы не поддаться влиянию каких-либо страстей. Гнев и зависть — вот те грехи, от которых государю стоит избавиться в первую очередь, поскольку он должен помнить о своей ответственности перед Богом за совершенные им действия, а также и перед всем миром, ведь на кон поставлены его репутация и слава. Осторожность, выдержка и неуклонное следование интересам государства — вот главные добродетели монарха.**** — Я поразмышляю над вашими словами, крестный, — Людовик аккуратно сложил письма обратно в ларец и захлопнул резную крышку… _______________ * Гай Муций Сцевола — легендарный римский герой, юноша-патриций. Время его жизни относят к раннему периоду Римской республики. Он прославился тем, что попытался убить царя этрусского города Клузий Ларса Порсену, осадившего Рим в 509 году до н. э. Муций пробрался в шатер Порсены, но по ошибке убил царского писца, который был одет дороже и красивее царя. Муция схватили, и тогда он объявил Порсене, что он лишь один из 300 римских юношей, поклявшихся ценою своей жизни убить Порсену. Когда ему стали угрожать пыткой и смертью, если он откажется раскрыть все детали этого замысла, Муций протянул правую руку в разведённый на алтаре огонь и держал её там, пока она не обуглилась. Отвага римлянина так поразила Порсену, что пленника отпустили, и Порсена заключил с Римом мир. За потерю правой руки Муция прозвали «Сцевола» (лат. scaevola «левый»). Луций Квинкций Цинциннат — древнеримский военачальник из патрицианского рода Квинкциев Цинциннатов, консул (или консул-суффект) 460 года до н. э., двукратный диктатор (в 458 и 439 годах до н. э.). Считался среди римлян одним из героев ранних годов Римской республики, образцом добродетели и простоты. Публий Корнелий Сципион Африканский Старший — один из самых знаменитых римских военачальников и победитель самого известного противника Рима — Ганнибала. В 202 г. до н. э. Ганнибал был разгромлен в битве при Заме. Вторая Пуническая война закончилась. Карфагену пришлось принять тяжелейшие условия мира. Сципион получил почетное прозвище Африканский. ** Мазарини скончался от болезни 9 марта 1661 года в Венсене. При жизни Мазарини Людовик XIV, считающийся ныне одним из самых властных монархов в истории, был всего лишь номинальным королём (даже после того, как достиг совершеннолетия). Мазарини стал героем мемуаров многих своих современников. Обычно он изображается человеком хитрым и циничным, но талантливым и образованным. Франсуа де Ларошфуко писал о нём: «Ум его был обширен, трудолюбив, исполнен коварства, характер гибок». *** Перед смертью Мазарини рекомендовал Людовику XIV Жана-Батиста Кольбера, который вскрыл ряд злоупотреблений сюринтенданта Николя Фуке, и посоветовал королю отделаться от хитрого финансиста. Как генеральный прокурор, тот мог быть судим только парламентом, и предание его суду могло окончиться оправданием. Поэтому Кольбер уговорил Фуке продать должность прокурора, а вырученную сумму поднести королю, чтобы упрочить за собой его благоволение. Фуке согласился, а 5 сентября 1661 года, когда он, по обыкновению присутствуя в королевском совете, при выходе был арестован лейтенантом королевских мушкетеров д’Артаньяном на площади перед собором святых Петра и Павла и отвезен в Венсенский замок, а оттуда в 1663 году в Бастилию. **** Подлинное наставление было таким: «Помнишь, что я имел честь сказать тебе, когда ты спросил меня, как стать великим королем. … необходимо начать с величайших усилий, чтобы не поддаваться влиянию какой-либо страсти… потому что иначе, если придет какое-то несчастье, независимо от того, какие у тебя будут блага, ты не сможешь сделать то, что должен сделать».