Волею судьбы.

— Ну же, старая карга, сделай хоть что-нибудь! — в мужском голосе, который, казалось, гремел оглушительным набатом прямо над головой Анжелики, смешались гнев и отчаяние. — Тише, тише, — раздавшееся ему в ответ старческое дребезжание едва можно было различить. — Сделаю все, что смогу, только уйди отсюда, не мешай. Анжелика с трудом разлепила глаза, чуть скосила их вбок и увидела горбатую, как у чахлой кошки, спину старухи, склонившуюся к подвешенному над очагом большому чугунному котлу. Вокруг нее нервно кружил высокий широкоплечий детина, лицо которого показалось Анжелике смутно знакомым, но в своем нынешнем состоянии она не могла вспомнить, кто это и где они могли раньше видеться. В голове клубился плотный болотный туман, от слабости темнело в глазах, а при любом, даже самом легком движении, тело пронизывала мучительная боль. — Да она умрет быстрее, чем ты доваришь свое чертово зелье, ведьма! — снова вскричал мужчина и, схватив женщину за плечи, встряхнул ее изо всех сил. — Забирай свою девку и проваливай! — взвизгнула та, неожиданно ловко выдираясь из медвежьей хватки и упирая руки в бока. — Ишь, выискался умник! Я пальцем больше не пошевелю, так и знай, пусть подыхает! — Прости меня, Мелюзина, прости, черт попутал, прости, — неожиданно парень тяжело обвалился на плоский камень около очага и обхватил косматую голову руками. — Что хочешь сделаю, только спаси ее! Ничего не ответив, старуха, зачерпнув глиняной кружкой из котла своего отвара, направилась к Анжелике и склонилась над ней. Лицо ее походило на заскорузлый ствол дуба с потрескавшейся бурой корой, а вокруг головы клубилась седая копна волос с торчащими во все стороны грязными прядями. Анжелика невольно вздрогнула, хотя уже догадалась, кто перед ней. Когда-то она прибегала сюда, в эту пещеру, когда ей нужен был совет колдуньи Мелюзины. Ее повесили крестьяне, обвинив в том, что в колдовских целях она убивала детей, и вот теперь в ее опустелом жилище поселилась новая ворожея, и ее по привычке тоже стали называть Мелюзиной. — Не бойся, птаха, — неожиданно ласково проговорила она. — Пей. А потом посмотрим, что я смогу для тебя сделать. Нестерпимо горькое варево огнем прошло по горлу девушки и забурлило в желудке. Все тело скрутило спазмом, грудь, как Анжелика ни пыталась, не смогла вместить ни единого вздоха, и, задыхаясь от беззвучного крика, она рухнула в черное пугающее беспамятство… *** День, ночь, свет, тень… Все сплелось в ней, как корни вековых деревьев в Ньельском лесу, превратив тело и разум Анжелики в один огромный сгусток непрекращающихся боли и страданий. Жуткие видения терзали ее беспрестанно, не давая ни секунды передышки. Почти всегда Анжелика видела одну и ту же картину — она бредет через занесенную снегом лощину, поминутно падая и проваливаясь по пояс в холодный мрак, а сзади раздается протяжный вой стаи волков, преследующих ее. Она одна, ей некому помочь, и напрасно она надрывает горло, призывая Жоффрея. Внезапно Анжелика понимает, что лощина закончилась, и под ногами у нее не рыхлый снег, а грязь парижской мостовой, и вот она уже идет зачем-то в сторону Сены, около которой навалена огромная куча хвороста, с торчащим из нее и уходящим в небо необъятным столбом. К нему приставлена лесенка, по которой она начинает подниматься. Она делает не меньше тысячи шагов, пока, наконец, обессиленная, не падает у основания столба. «Зачем ты пришла сюда?», — склоняется над ней ангел в белом одеянии, но почему-то с веревкой смертника, болтающейся на шее. Как Анжелика ни всматривается, ей не удается разглядеть его лицо, в глубине которого как будто разгорается адское пламя, тянущееся и к ней. «Уходи!», — взрывается в ее голове полный тревоги голос Жоффрея, но она в немой мольбе протягивает руки к ангелу, желая, чтобы тот помог ей отыскать любимого. Вдруг дрова под ее ногами начинают гудеть, вспыхивая, тело охватывает невыносимый жар, и ангел, желая во что бы то ни стало спасти ее, сталкивает Анжелику вниз, в ледяные объятия реки. И вот, уже в который раз захлебываясь в темной воде и идя ко дну, она вдруг чувствует, как чьи-то сильные руки подхватывают ее и куда-то несут — все дальше и от костра, и от реки, и от снежной лощины, и укладывают, наконец, на Камень Фей, сплошь покрытый благоухающими цветами флердоранжа. Анжелика, вырванная из бесконечного круговорота ужасных видений, с восторгом смотрит на усыпанное звездами небо у себя над головой, а потом к ее устам в страстном поцелуе приникают горячие мужские губы, и она… просыпается. *** Сколько прошло времени — час, неделя, месяц? Анжелика со стоном вытянулась на своем убогом ложе из соломы. Если не считать плотного кокона бинтов, которые едва позволяли ей шевелиться, на ней была лишь разорванная от горла до пят полотняная сорочка, вся в потеках грязи и крови. И только тяжелое меховое покрывало, давившее ей на грудь, было неожиданной вспышкой комфорта в этих мрачных декорациях. — О, да ты пришла в себя! Смотри-ка, какая живучая, — неожиданно вынырнула из тени и нависла над ней колдунья, рассыпавшись мелким надтреснутым смехом. — Ну тогда самое время выпить лекарство, — Анжелика в ужасе замотала головой. Только не снова! — Пей, тебе говорю, — ей в губы ткнулась все та же глиняная кружка. — Ну что за упрямая девчонка! Выпьешь, и тело твое расцветет, в руках и ногах заиграет сила, груди станут крепкими, словно к ним прилило молоко. Но не молоко их наполнит, а юная кровь… Пей! — Ты меня чуть в могилу не свела своим зельем, — процедила Анжелика сквозь стиснутые зубы и отвернулась. — Убери, я эту дрянь больше в рот не возьму. — В могилу тебя не я, а пуля разбойника чуть не отправила, — старуха улыбнулась щербатым ртом, приоткрыв серые губы. Несколько уцелевших зубов были широкими, крепкими и совершенно белыми, словно она за ними тщательно ухаживала. Это придавало и без того пугающему лицу практически потусторонний вид. — Говорю тебе, пей, не бойся, от этих травок тебе точно полегчает. Анжелика настороженно принюхалась. Мелисса, ромашка, зверобой… Ну что ж… Обхватив рукой кружку, она отхлебнула самую малость и тут же закашлялась. — Да что ты в самом деле! — раздраженно охнула Мелюзина. — Пей уже, наконец, дел мне больше нет, кроме как с тобой возиться. Анжелика мужественно сделала еще один глоток, потом еще. Допив отвар до дна, она с облегчением протянула опустевшую кружку старухе. — Ну вот и умница, а теперь отдыхай, — та снова отошла к очагу и начала напевать какую-то тягучую песню на местном диалекте, под которую Анжелика в конце концов и уснула. *** Когда она впервые откинула полог из плюща, прикрывающего вход в пещеру Мелюзины, уже наступил май. Безрадостный, угрюмый зимний пейзаж преобразился в роскошном лиственном убранстве торжествующей победу весны. Анжелика ступила на вырубленную в скале лестницу, придерживая рукой юбку из грубой бумазеи, которую отдала ей колдунья, причитая при этом так, будто снимала с себя последнюю рубаху. Тщательно выстиранная и аккуратно заштопанная сорочка дополняла незамысловатый наряд девушки, позволяя ей вдыхать полной грудью, не сдавливаемой корсетом, наполненный благоуханием лесной воздух. Ее голые ступни ласкал мягкий мох, плотным ковром покрывающий каменные ступени, и при каждом шаге ноги утопали в нем по щиколотку. Склон, по которому она спускалась, был окаймлен высокими побегами наперстянки с багровыми листьями, а вниз устремлялись мелкие, весело журчащие ручейки. Среди пестрых пятен света и тени, болотистого мха и сухой земли Анжелика продвигалась уверенно, пока не дошла до Камня Фей — большого дольмена, древнего капища друидов. Это была широкая плоская плита, уложенная на четыре опоры, за века глубоко ушедшие в землю. На ней были высечены хлебные колосья: знак плодородия. Анжелика обвела их контур пальцем и опустилась на землю, усыпанную темной хвоей. Откинув голову на одну из опор дольмена, она стала лениво наблюдать, как стрекозы плетут в воздухе свои тонкие кружева, садятся на кустики мяты и незабудок, а потом взмывают в небеса, к солнцу, которое просвечивало сквозь густую пышную листву окружающих поляну столетних дубов, елей и величественных каштанов. Само Провидение привело ее сюда, в это место силы, и, прикрыв глаза, она вновь и вновь вспоминала воскрешающий поцелуй, вернувший ее с того света, и ощущала, как благодатное тепло постепенно наполняет ее истерзанное изнуряющей борьбой за жизнь тело. Не раз и не два за эти долгие месяцы Анжелика думала, что умрет, изнемогая от непереносимого жара и боли, потом — что не сможет ходить, потому что при падении с лошади сильно повредила спину и сломала ногу, затем — что никогда не осмелится выйти из пещеры, боясь, что вокруг рыщут, разыскивая ее, разбойники или посланные Николя Фуке шпионы, но вот, наконец, преодолев все болезни и невзгоды, она здесь, у Камня Фей, и безграничное счастье, как когда-то в детстве, охватило все ее существо и взорвалось радостным криком: — Я жива! Поднявшись на ноги, Анжелика начала сначала осторожно, опасаясь травмировать только недавно сросшуюся ногу, а потом все быстрее кружиться по поляне, словно исполняя какой-то ритуальный языческий танец, посвященный весне. Короткая, чуть выше щиколотки крестьянская юбка била ее по ногам, грудь, прикрытая только сорочкой с широким вырезом, высоко вздымалась, желая вобрать в себя весь этот сладостный дивный мир, окружающий ее, руки раскинулись крестом, буквально впитывая кожей солнечный свет и тепло майского дня. Разгоряченная, с прилипшими ко лбу влажными от пота волосами, она продолжала, пританцовывая, кружиться, не думая ни о чем, кроме своих чувств и эмоций, перехлестывающих через край и настойчиво требующих выхода, пока не натолкнулась взглядом на замершую под старым дубом мужскую фигуру. Приложив ладонь к глазам, она долго всматривалась в лицо незнакомца, пока, наконец, не выдохнула изумленно: — Николя! Да, это был он, Николя, с широкой белозубой улыбкой на смуглом лице и с неизменной земляникой на широком листе лопуха. Все было как тогда, в их беззаботном детстве, и Анжелика почувствовала, как ее глаза наполняются влагой. Невероятно, как отголосок прошлого может пробудить в груди девушки сердце ребенка. Она столько пережила за то время, что они не виделись, но теперь почти забытое воспоминание о мальчике с черными кудрями, с посохом в одной руке и ароматными ягодами в другой взволновало ее до слез. Казалось, он приглашал ее в свое царство: на луг и в лес, и она не могла противиться этому зову. Подойдя к нему, все еще разгоряченная после своего безудержного танца, со сверкающими, чуть с поволокой глазами, отражающими сочную зелень листвы, с капельками пота, стекающими в ложбинку между проглядывающих сквозь вырез рубашки грудей, с приоткрытыми влажными губами, она вдруг остановилась. Что-то надо было сказать, но слова, казалось, застряли у нее в горле, перехваченном волнением. Она жадно вдохнула одуряющий аромат леса и дикой земляники, терпкий запах здорового молодого мужчины, а потом, наклонившись, взяла губами нежные и сладкие ягоды, которые Николя протягивал ей. Он стоял совсем рядом, и Анжелика слышала бешеный стук его сердца, тяжелое дыхание, но не решалась поднять голову, боясь встретиться с его внезапно изменившимся взглядом. О, теперь она хорошо знала, что он означает. Другие глаза смотрели на нее еще недавно с не меньшей страстью, заставляя терять голову от головокружительного желания, увлекая в водоворот чувственных наслаждений и упоительной неги. Тело Анжелики, возрожденное, исцеленное, неожиданно для нее самой пробудилось в ответ на этот властный немой призыв, щеки залились горячим румянцем, а дыхание участилось. Машинально она продолжала есть землянику, пока не исчезла последняя ягодка, а после закрыла глаза и прислонилась к стволу дуба, словно силы оставили ее. В сарае было темно. В воздухе, казалось, застыло что-то тревожное, словно перед грозой. Анжелика прижалась лбом к плечу Николя. — Завтра я уеду… Ты будешь по мне скучать? Вместо ответа он схватил ее на руки и, споткнувшись в темноте, упал вместе с нею на кучу соломы. Оглушенная темнотой, спертым и жарким воздухом, неведомыми ей доселе грубыми, но вместе с тем искусными ласками Николя, дыхание которого становилось все учащеннее, Анжелика будто окаменела. Она чувствовала, как все тяжелее становится его тело, как он коленом нетерпеливо разводит в стороны ее бедра, желая как можно скорее овладеть ею, ощущала нарастающее внизу живота напряжение, доставляющее ей одновременно и наслаждение и боль, а потом вдруг пронзительно закричала, упершись в широкие плечи парня ладонями изо всех сил. Он тут же проворно вскочил и, что-то невнятно пробормотав, выбежал из сарая. Николя, чуть помедлив, решительно обхватил грубыми мозолистыми ладонями ее лицо, заставив взглянуть на себя. Она отважно встретила его взгляд, страшный взгляд — в нем не было ни тени улыбки и только мольба, смысл которой нельзя было не разгадать. — Николя, не смотри так на меня, — пробормотала она, пытаясь придать своему голосу твердость. Сможет ли она его остановить? Сможет ли сама устоять? Ее окутывало чувственным огнем мужского вожделения, и только на краю сознания вспыхивала мысль, что это не Он и что она не должна… А потом губы Николя прижались к ее губам, перепачканным земляничным соком, и она почувствовала, как в жилах у нее забурлила кровь, а руки сами вцепились в его широкие плечи… Это безумие длилось не дольше нескольких секунд, после чего Анжелика, оттолкнув Николя от себя, влепила парню звонкую пощечину. А затем еще одну, и еще. — Да что ты о себе возомнил? — выкрикнула она на местном наречии, дрожа от только что пережитого возбуждения и гнева. Господи Боже, что на нее нашло — вести себя, как распутная девка, да еще и с конюхом… Злясь в первую очередь на саму себя, она продолжала вымещать всю свою ярость на Николя: — Деревенщина! Не смей ко мне больше приближаться! Никогда, слышишь?! — Эй, эй, полегче, — он пригнулся под градом сыпавшихся на него ударов. — Я думал, ты сама этого хочешь… — Чем ты думал? Кочаном, что у тебя вместо головы? — Анжелика тряхнула своими длинными волосами, которые, как прежде, свободно спадали ей на плечи и, развернувшись, вернулась к дольмену. Николя последовал за ней, словно теленок на веревочке. От его внезапно вспыхнувшего желания осталось только мучительное чувство стыда, о котором ему хотелось как можно скорее позабыть. — Я принес тебе молока, как принято в первое утро мая, — пробурчал он. — Колдунья меня и на порог не пускала, пока ты болела, а тут я увидел тебя на поляне, — он судорожно сглотнул и замолчал. — Ну, так чего ты стоишь? — Анжелика, уже немного успокоившаяся, сжала губы, чтобы не расхохотаться, такой потешный был у него вид. — Неси его сюда, я хочу пить. *** Они сидели около Камня Фей, прижавшись друг к другу спинами и поочередно отпивая из большого кувшина холодное густое молоко. Ее волосы золотистой волной лежали на плече Николя, но сейчас, казалось, его это нисколько не волновало. Мгновение ее слабости осталось в прошлом, а он пока еще не собрался с духом, чтобы вновь повторить свою недавнюю глупость. Вместо этого он рассказывал, чем занимался, пока она была в Париже. — Когда ты уехала, я не знал, что мне делать дальше. Я привык, что каждый день вижу тебя, знал, что мое место рядом с тобой, — он немного помолчал. — Да, я лентяй, мне противно возиться с землей и со скотом, и я сам не знаю, чего хочу. Потому я сбежал. — Что? — Анжелика обернулась, чтобы взглянуть ему в глаза, но увидела только опущенный затылок. — Сначала я торговал солью, — продолжал парень, — потом встретился с одной бандой в лесу Меркер. Она состояла из крестьян, каторжников и всякого сброда. Банда была хорошо организована, и я решил примкнуть к ней. Мы грабили торговцев и знатных сеньоров на дороге из Ньора в Ла-Рошель. — Николя, — она зажала себе рот ладонью. Страшная правда стала доходить до нее. — Так это ты… Воспоминания вихрем ворвались в ее память. Вот она едет на лошади позади Филиппа, неподалеку от них скачет Жоффрей, изредка поглядывая на нее с ободряющей улыбкой, потом раздается крик совы, ее тело пронзает дикая боль от вонзившейся в него пули, а потом она падает, падает, падает… — Расскажи мне немедленно все, что произошло тогда! — Анжелика вскочила на ноги и склонилась над ним, сверкая почти почерневшими от бешенства глазами. Николя, упав на спину в густую траву, с опаской посмотрел на нее снизу вверх. А ну как она снова начнет драться, сумасшедшая! — Был я по делам в Шательро, — принялся рассказывать он, когда девушка, закончив буравить его убийственным взглядом, стала нервно кружить по поляне, — и увидел неподалеку от церкви Святого Жака привязанных к коновязи тамошнего кабака лошадей. Что сказать, лошади были добрые, и сбруя на них богатая. Пока то да се — пощупал я их, зубы посмотрел, копыта — из трактира вышел этакий франт в дорогом костюме, кружевах и бриллиантах, — парень хищно потянул ноздрями, словно перед дракой, — и как давай орать на меня, чтобы я проваливал. Ну я и ушел, конечно, чего мне его злить, а сам ребят кликнул, чтобы за ним проследить. Ну, а он, словно сам напрашивался, двинулся в Ньор. Там, правда, он надолго задержался, мы уж терпение стали терять, но тут… — он рывком сел и посмотрел на Анжелику хмурым взглядом из-под насупленных бровей. — Ты увидел нас с ним на постоялом дворе, — полуутвердительно проговорила девушка, обернувшись к нему. Интересно, слышал ли он то, о чем они говорили? И знает ли об отношениях, которые связывают ее с Жоффреем? — Франт этот как за руку тебя схватил, так я сразу понял, что ты в переплет попала и тебе помощь нужна. Еще и гвардейцы эти, — продолжал Николя. — Ясно ж было, что этот молодчик с недобрыми намерениями тебя увез, потому я и подговорил парней напасть на вас. Добыча хорошая, народу мало, верное дело. А потом все наперекосяк пошло. Целили ему в голову, да промахнулись, остолопы, — он дернул щекой. — Когда ты упала, я заорал, что есть сил, бросился к тебе, да пока добрался, пришлось изрядно помахать дубинкой — такая драка началась! Блондин стал спиной к спине с тем высоким южанином, что за тебя заступался, вокруг них все наши собрались, как свора собак, а я в это время коня схватил, на котором ты ехала, тебя через седло перекинул — и ходу. — А потом? — Анжелика сглотнула. Господи, в этой схватке Жоффрей мог погибнуть! На нее накатила дурнота, и она, чтобы не упасть, оперлась рукой о гладкую поверхность дольмена. — Я отвез тебя к Мелюзине, вернулся. Парни мои лежали на дороге убитые, несколько из отряда того франта — тоже. Но двое, которые с тобой ехали, — блондин этот смазливый и хромой брюнет со шрамами — прочесывали лес. Я слышал их крики: «Анжелика, Анжелика»… Я понял, что просто так они не уедут. Бросился к колдунье, взял твое платье, плащ, обувь, волос клок вырвал, — она бросила на него негодующий взгляд, — и поехал к болотам. Платье все изодрал, в грязи вывалял, чтоб подумали, что его на тебе рвали, ну, ты понимаешь, — он смущенно отвел глаза. — Одну туфлю в сторону отбросил, другую — в болото, волосы твои на кустарник намотал, руку порезал, чтоб крови побольше накапать, — Николя показал ей косой шрам, пересекающий левую ладонь. — Потом дело за малым осталось — с лошади всю сбрую и сумки чересседельные снять и по крупу посильнее хворостиной стегнуть, чтоб пошибче скакала, оставляя приметный след. — Ну, а что дальше было? — облегчение оттого, что Жоффрей жив, соединилось в Анжелике со страхом, что с ним все-таки могло случиться что-то еще. Совсем одни с Филиппом, на болотах… Тот мог запросто убить его, свалив всю вину на разбойников! — Дальше я спрятался и стал ждать. До ночи почти ждал, закоченел весь. И вот слышу, идут. Брюнет этот, как платье твое изорванное увидел, в лице изменился. Побледнел так, что на покойника стал похож. Опустился он на колени и, как слепой, стал по земле шарить. Волосы твои нашел, сжал в кулаке. Второй молча у края болота стоял, в омут смотрел. Долго смотрел, я уж испугался, что он обо всем догадался. Но нет, он что-то из кошеля на поясе достал, кольцо вроде, я не рассмотрел, и тому, который на коленях стоял, протянул. «Думаю, это принадлежит вам, сударь», — спокойно так сказал, словно они не над кровавыми тряпками разговор вели, а в кабаке за кружкой сидра. Выдержка, я тебе скажу, у него железная. — А другой что сделал? — одними губами шепнула Анжелика. Бедный Жоффрей… — Встал, кольцо — или что там было — взял, долго на него смотрел, а потом размахнулся и кинул прямиком в бочаг. Хлюпнуло на весь лес, как будто кнутом по воде ударили, я аж подпрыгнул. Он помолчал и глухо так, как из бочки, сказал: «К чему мне мертвый образ, если я не смог сохранить живой? Идемте, маркиз, пора исполнить то, зачем вы сюда приехали». — И все? — Да, все, они ушли. Даже вещи не забрали. А я к тебе побежал. Но ты уже в беспамятстве была, в горячке билась. Колдунья меня и прогнала. — Моя родня знает, что я… умерла? — Анжелика с трудом произнесла это слово. Какой кошмар, как Николя только в голову взбрело разыграть такое дьявольское представление?! — Прошел слух, что тебя разбойники убили, да тела же не нашли, хоронить нечего, — Николя развел руками. — Твой отец траур надевать не стал и остальным запретил, сказал, что будет ждать, когда ты вернешься. Что фею нельзя убить… Анжелика, державшая себя до этого в руках, неожиданно горько разрыдалась. Николя в два шага оказался около нее и с силой прижал к своей груди, неловко гладя по растрепанным волосам. Она почти не чувствовала его прикосновений, а снова и снова думала о том, сколько горя принесла своей семье, Жоффрею, сама не подозревая об этом. Как же теперь все исправить? Вернуться в Монтелу и объявить о том, что она жива? Филипп тотчас примчится, узнав об этом, и вся история с ларцом начнется сначала. А если дальше будет продолжать притворяться мертвой, то обречет своих родных и человека, которого любит больше всего на свете, на невероятные страдания… — Николя, мне нужно увидеть господина Молина, — наконец произнесла Анжелика, решительно проводя тыльной стороной ладони по покрасневшим щекам, стирая слезы. — Он подскажет, что мне делать дальше. *** Анжелика бежала под деревьями. Временами она останавливалась, задыхаясь, но после бежала дальше, словно устремленная вперед стрела. Долго запертая в продымленной, мрачной пещере колдуньи, зажатая тисками собственных страхов, она, наконец, вновь ощущала на своем лице вкус вольного ветра, и эта неожиданная свобода пьянила ее. После изматывающих месяцев болезни, ей было трудно карабкаться на поросшие мхом скалы или спускаться по отвесным тропкам к прозрачным холодным ручьям, но она упорно шла вперед. У нее была цель, и ничто не могло заставить ее свернуть с избранного пути. Лес то нырял в ущелье, чтобы затем выйти в просторную долину, то поднимался к покрытым вереском покатым холмам. За опушкой, заросшей маленькими деревцами, шиповником и малиной, он становился просторным, как собор с высокими колоннами дубов, буков и каштанов. Уже совсем скоро… Эта часть леса с Волчьим Ущельем, Камнем Фей, Чертовым Ключом и Развилкой Трех Филинов с Фонарем мертвецов — все это в детстве служило площадкой для ее подвигов. Напрягая слух, Анжелика различала, как ветер доносит до нее глухие удары топоров. Это дровосеки из деревушки Жербье на летний сезон поселились прямо среди деревьев. На востоке можно было бы разыскать прокопченные хижины угольщиков. К ним она иногда забредала когда-то отведать сыру и поискать удлиненные куски древесного угля. «Гонтран! — неожиданно с теплотой подумала она о брате. — Он так любил ими рисовать… Где он теперь? Дошли ли до него слухи о моей смерти?». Анжелика вспомнила и о Николя, который утром упорно отговаривал ее от встречи с Молином, а после, видя непреклонность девушки в этом вопросе, наотрез отказался провожать ее к нему, поскольку боялся, что эконом Плесси тут же сдаст его барону Арману де Сансе. «Да хозяин либо прикажет забить меня плетьми, либо повесит на воротах!», — втолковывал он пораженной до глубины души его невероятными предположениями Анжелике насчет ее добродушного отца. Ну и черт с ним, решила она тогда, сама как-нибудь доберется. И пусть лесные закоулки Плесси были ей не так уж хорошо знакомы, хоть она и прокрадывалась сюда в детстве, чтобы полюбоваться на сказочное чудо — белый замок и рукотворный пруд с лебедями, Анжелика была уверена, что не заблудится. Анжелика бродила по двору, когда крестьянский мальчик принес ее отцу какой-то измятый клочок бумаги. — Это от эконома Молина, он просит меня заехать к нему, — сказал барон, давая знак конюху седлать его лошадь. — Я вряд ли вернусь к обеду. Баронесса де Сансе в соломенной шляпке, надетой поверх косынки — она собиралась идти в сад — поджала губы. — Нет, это просто неслыханно! — вздохнула она. — В какие времена мы живем! Допустить, чтобы какой-то простолюдин-гугенот позволял себе так вот запросто вызывать к себе вас, прямого потомка Филиппа-Августа? Не представляю себе, какие достойные вашего звания дела может иметь дворянин с экономом соседнего замка? Опять, должно быть, эти мулы… Арман де Сансе ничего не ответил жене, и она ушла, покачивая головой. Во время этого разговора Анжелика проскользнула в кухню, где лежали ее башмаки и накидка, и поспешно направилась в конюшню к отцу. — Можно, я поеду с вами? — попросила она, изобразив самую обворожительную улыбку на своем милом личике. Он не смог отказать и посадил ее к себе в седло. Анжелика была его любимицей. Барон находил ее очень красивой и иногда в мечтах представлял себе, что она выйдет замуж за графа. И действительно, не прошло и четверти часа, как она увидела добротный, крепкий дом из красного кирпича под голубой крышей, расположенный у одного из въездов в парк. Вдалеке, в конце каштановой аллеи, можно было различить очертания замка, похожего на фантастическое облако. Через ров, заросший кувшинками, был перекинут миниатюрный, словно игрушечный, подъемный мост. Черепица острых башенок при свете луны отливала свинцовым блеском. Вокруг царила тишина, и построенный в прошлом веке итальянским зодчим замок, покинутый своим спесивым хозяином ради жизни при дворе, казалось, дремал, окутанный тайнами окружающих его парка и сада. Да, это, конечно, был сказочный замок фей, подобного которому было не сыскать в их болотных краях с их серыми, замшелыми феодальными твердынями, каким был и ее Монтелу… Анжелика осторожно заглянула в окно дома Молина. Она помнила этот кабинет, массивные часы, стоявшие около дверей и так занимавшие ее в детстве, натертую до блеска мебель, удобные мягкие стулья… И самого Молина, склонившегося над бумагами, разложенными перед ним на письменном столе. Именно в этой позе он пребывал и сейчас, словно поджидая неожиданную ночную посетительницу в лице Анжелики. И тем более неожиданную, коль скоро он наверняка знал о ее гибели на болотах. — Анжелика, подойдите-ка сюда, — сухо сказал отец. — Мне кажется, что у вас появилась дурная привычка подслушивать у дверей. Вы неслышно появляетесь и всегда в самый неподходящий момент. Ваше поведение весьма прискорбно. Анжелика, ничуть не смутясь, вошла в комнату. — Вы слышали наш разговор? — спросил ее барон. — Да, отец. Господин Молин сказал, что Жослен сможет поступить в армию, а Ортанс — в монастырь, если вы разведете много мулов и будете продавать их в Испанию. — Странные ты делаешь выводы. Ну а теперь послушай меня. Обещай, что никому ничего не расскажешь. Анжелика хитро сощурилась. — Пожалуйста… Но что я получу за это? Опередив недовольного такой неучтивостью дочери барона Армана, ей ответил Молин: — Вы сперва докажите нам, мадемуазель, что умеете держать язык за зубами. Если, как я надеюсь, наше соглашение с мессиром бароном, вашим отцом, будет заключено, то все равно дело начнет процветать не сразу, а до той поры наши планы должны оставаться в глубокой тайне. А потом в награду от нас вы получите мужа. Анжелика скорчила гримаску, подумала и сказала: — Хорошо, обещаю. Может быть, он уже тогда подумывал о ее браке с графом де Пейраком? Что ж, вполне возможно, ведь Молин — человек дальновидный и в его голове всегда теснилась тысячи идей… Для семьи бедного дворянина, живущего по соседству, Молин был просто добрым гением, но Анжелика всегда понимала, что в основе всех щедрот и помощи эконома Плесси лежали его личные интересы. Но это как раз устраивало ее, потому что в таком случае она могла не считать себя обязанной ему и была освобождена от унизительного чувства благодарности. И в то же время ее удивляло, почему этот расчетливый простолюдин-гугенот внушает ей искреннюю симпатию… Девушка продолжала стоять под окном, не решаясь постучаться, пока у нее не занемели голые ноги, зябко переступавшие по покрытой вечерней росой траве. Почувствовав, что у нее от холода начинают стучать зубы, Анжелика решила: сейчас или никогда. Когда старый эконом обернулся на легкий стук, идущий от окна, его едва не хватил удар — Анжелика, возникшая из сумрака ночи, освещенная призрачным светом полной луны, в пастушеском плаще, простоволосая, босая, подавала ему какие-то знаки, словно приглашая следовать за собой в мрачные топи, которые этой зимой поглотили ее.  — Прочь, Вальпургиева* нечисть! — закричал он и отпрянул от стола, с грохотом опрокинув стул. *** — Вы неисправимы, Анжелика, — Молин, который все-таки набрался смелости выйти с фонарем на улицу и убедиться, что она вовсе не бесплотный дух, поспешно увел девушку в конюшню, чтобы никто из домочадцев ее не увидел. — Я до сих пор не могу прийти в себя. Что за глупые шутки? — Простите меня, господин Молин, — с искренним раскаянием в голосе проговорила Анжелика. — Я не подумала о том, что могу вас так напугать. — Где вы пропадали все эти месяцы? Почему пришли сюда, ко мне, а не в Монтелу к отцу? Почему вообще уехали из Парижа? — он засыпал ее вопросами, а она только открывала рот, чтобы ответить, но не знала, с чего начать. — Это долгая история… — наконец произнесла она. — Я расскажу вам все, только прошу, не перебивайте меня. Но сперва скажите, у вас действительно есть мой брачный контракт, который поручил вам составить пять лет назад граф Жоффрей де Пейрак? Ошеломленный Молин только и смог, что утвердительно кивнуть, и тогда она начала рассказывать ему обо всем, что произошло с момента ее отъезда в Париж, умолчав только о ларце с ядом, настойчивом преследовании суперинтенданта финансов Фуке и Николя Мерло, ставшего волею случая разбойником с большой дороги. В полной тишине, не прерываемая ни единым словом или жестом, она закончила свое повествование словами: — Когда я очнулась в пещере Мелюзины, оказалось, что я провела там много дней в бреду и горячке. Колдунья думала, что я не выживу, но, как видите, жизнь в моем теле победила смерть, — Анжелика, все это время сидевшая, поджав под себя озябшие ноги, потерла основательно затекшее за время длинного рассказа колено, которое тут же отозвалось взрывом мурашек, заставив ее болезненно поморщиться. — Кто же отнес вас к Мелюзине? Определенно, в таком состоянии вы не смогли бы добраться до нее самостоятельно, — внимательно посмотрел на нее Молин. — Я ничего не помню с момента, как в меня выстрелили, — опустила ресницы Анжелика. — Возможно, вас спас господин дю Плесси, он хорошо знает здешние места, — неторопливо начал свои рассуждения Молин. — Но с какой целью? Кроме того, ему незачем было инсценировать вашу смерть. Господин де Пейрак, коль скоро его арестовали, тоже не мог этого сделать. Может, это был кто-то из напавших на вас разбойников, в котором неожиданно проснулась совесть? — с нажимом произнес он, и Анжелике вдруг пришло в голову, что хитрому старому лису все известно о непростой судьбе конюха семейства де Сансе. Чувства, которые она испытывала к Молину, было трудно определить. С одной стороны, он вызывал у нее неприязнь, с другой — даже некоторое уважение, что объяснялось, скорее всего, благополучием, которым веяло от него и от его дома. Суровый, богатый, уверенный в своих правах и в своей власти, он фактически являлся хозяином огромной усадьбы Плесси, владелец которой постоянно отсутствовал. Лишь иногда, раз в два года, в охотничий сезон осенью или во время цветения ландышей, кавалькада сеньоров и дам со своими каретами, лошадьми, борзыми и музыкантами заполняла Плесси. Несколько дней проходили в сплошном празднике. Развлечения этого блестящего общества немного ужасали мелких дворян-соседей, которых приглашали в замок, чтобы посмеяться над ними. Затем все возвращались в Париж, а замок под неусыпным оком эконома вновь погружался в тишину… — Ах, я не знаю, господин Молин, — с оттенком раздражения произнесла она. — От колдуньи мне не удалось ничего добиться, потому будем считать, что меня спасли духи леса, — и Анжелика улыбнулась краешком рта. — Ну, в вашем случае это самое разумное объяснение, — улыбнулся ей в ответ управляющий Плесси, — ведь вы — дитя фей. Так чего вы хотите от меня? — Узнать о судьбе графа де Пейрака, — негромко, но твердо произнесла Анжелика, с мольбой взглянув на Молина. — Все, что я знаю — это то, что сейчас он в Париже, в епископской тюрьме Фор-Л’Эвек. Обвинений против него выдвинуто столько, что хватило бы на десяток преступников. В том числе и ваше похищение, — он со значением взглянул на нее. — А, кроме того, колдовство, общение с Дьяволом, сношения с еретиками, обольщение, отравление, убийство… Его дело взял под личный контроль сам король, несмотря на свою скорую свадьбу с испанской инфантой, и, уверен, не сегодня завтра графа де Пейрака переведут в Бастилию, тем самым автоматически передавая дальнейшее разбирательство в парламентский суд Парижа, хотя вменяемая господину графу вина имеет самое непосредственное отношение к церкви. Это грозит ему большими неприятностями, поскольку всех этих жадных чиновников можно запросто подкупить, заставить подделать улики и вынести подсудимому нужный заказчику приговор, — Молин задумчиво почесал кончик носа. — Кто-то явно настроил его величество Людовика против мессира де Пейрака, а значит, у него есть враги куда более влиятельные, чем его супруга и тулузские церковники. «Конечно, тут не обошлось без Николя Фуке!» — чуть не выкрикнула Анжелика, но удержалась. Рассказывать о ларце эконому Плесси она не собиралась. — Это все неправда, господин Молин! — она порывисто схватила его за руку и судорожно стиснула. — Я знаю, что он невиновен, и мы должны что-то сделать, чтобы вызволить его! — Успокойтесь, мадемуазель де Сансе, — он мягко высвободился и легко коснулся ладонью ее волос, словно успокаивая. — В сложившейся ситуации ни вы, ни я ничем не можем ему помочь. И даже если вы сейчас восстанете из мертвых и скажете, что уехали с ним по доброй воле, это ничего не изменит. — Что с ним сделают, какое наказание его ждет? — прошептала Анжелика. — Вельможу его звания? — эконом пожевал губами. — Южные провинции крайне взрывоопасны и могут начать мятеж, если их правителю вынесут несправедливый приговор. Я слышал, что арест графа де Пейрака вызвал в Тулузе волнения. Прошел слух, будто в этом виноват архиепископ, и толпа, собравшаяся у его дворца, чуть не подняла настоящий бунт. А его величество, который еще не отошел от ужасов Фронды, не станет рисковать возможностью вызвать новое восстание в Аквитании и потому будет весьма осторожен в решениях. Думаю, дело господина де Пейрака скорее всего закончится конфискацией имущества и изгнанием из королевства. — Вы даже не думаете о том, что ему могут вынести оправдательный приговор? — возмущенно воскликнула Анжелика. — Полноте. Его супруга и ее многочисленная влиятельная родня не успокоятся, пока их жажда мести не будет удовлетворена, — покачал головой Молин. — Кроме того, не будем забывать о короле и его советниках… — Но ведь кто-то должен ему помочь! Если я поеду в Париж с вашим контрактом и выступлю на суде, то все поймут, что у него не было причины травить свою жену и их ребенка, и что он не увозил меня силой, а я поехала с ним добровольно, сюда, к вам, чтобы забрать брачный договор, который подтвердил бы недействительность их с мадам де Пейрак союза. — Бедное дитя, — с оттенком жалости посмотрел на нее Молин. — Этот контракт — бесполезная бумажка, поскольку на ней не стоит ни подписи мессира графа, ни вашего отца. Но допустим, его примут в качестве доказательства вашей невиновности, что оправдает ваш побег, но господину де Пейраку он никак не поможет. На основании этого документа максимум, чего он смог бы добиться от Церкви — раздельного проживания со своей супругой без права вступать в повторный брак. Потому обвинения в отравлении с него не снимут. — Господи, что же тогда делать? — Анжелика, непроизвольно сжав кулаки, что есть силы вонзила ногти в ладони. — Вернуться к отцу, рассказать ему все, как есть, а я подтвержу, что действительно несколько лет назад составлял ваш с графом де Пейраком брачный договор, и что с помощью него он ввел вас в заблуждение, чтобы увезти из Парижа… Отец простит вас, дитя, и все вернется на круги своя. — Нет, — Анжелика покачала головой. — Я одна во всем виновата, ведь это именно я попросила его увезти меня из Парижа, и из-за меня мадам де Пейрак решилась столь подлым способом отомстить ему… — Да, и в том, что он весьма продолжительное время вел самый скандальный образ жизни, возбуждая недовольство католической церкви, и в том, что открыто высказывал запрещенные идеи и принимал у себя во дворце в Тулузе ученых, преследуемых Инквизицией, тоже виноваты вы? — с легкой иронией в голосе произнес гугенот, как будто насмехаясь не только над Анжеликой, но и над верой, которую та исповедовала, не замечая, сколь уродливые формы принимает иногда католичество, взращивая в своих последователях узость мышления, догматизм и нетерпимость. — На чьей вы стороне, господин Молин? — с вызовом взглянула на него Анжелика, разозленная его тоном. — На своей, мадемуазель де Сансе, — весьма холодно ответил ей управляющий, почувствовав перемену в ее настроении. — Мы достаточно долго и успешно вели дела с господином де Пейраком, и я уверен, что большинство обвинений против него сфабрикованы, но также я не имею ни малейшего желания последовать вслед за ним в тюрьму, если вдруг каким-то образом обвинение прознает про нашу с ним связь. Потому настоятельно советую вам вернуться к отцу и забыть обо всей этой истории. Анжелика встала. Какая же она дура, что пришла сюда! — Прощайте, господин Молин. Не говорите никому, что видели меня. Будем считать, что я лишь блуждающий болотный огонек, явившийся к вам ночью, а поутру растаявший, словно дым.  — Как вам будет угодно, мадемуазель, — поклонился он. — Я могу быть вам еще чем-то полезен? — Да, — она уже было направилась к дверям конюшни, но вернулась с полпути. — Отдайте мне тот брачный контракт… *** Что же делать? Неужели действительно Жоффрей обречен? Медленно бредя по темному лесу обратно к жилищу Мелюзины, Анжелика и так, и эдак прокручивала в голове информацию, которую узнала от Молина, и с безнадежностью осознавала, что ничем не может помочь графу де Пейраку. Разве что возглавить восстание в Лангедоке… При этой мысли она даже тихонько рассмеялась — подумать только, какая глупость — бунт против короля! Это ничего не даст, кроме разорения провинции и сотен, а то и тысяч бессмысленных смертей, как было во время Фронды, а приговор Жоффрею вынесут еще более суровый, в назидание другим. Единственное серьезное оружие, которым Анжелика владела — это ларец с ядом и письмами заговорщиков. Но, передав его Николя Фуке в обмен на оправдательный приговор для графа де Пейрака, могла ли она быть уверена, что он действительно поможет ей, коль скоро господин сюринтендант сам и инициировал этот процесс? Или ларец нужно передать королю? Тогда, возможно, сюзерен примет во внимание, что лживые наветы на графа обрушились именно из-за его скандального содержимого. Да, это могло сработать. Но как ей увидеться с ним? Просто прийти в Лувр и попросить об аудиенции? Да она даже не сможет попасть туда! А ведь еще надо каким-то образом добраться до Парижа… Полная луна изливала бледное сияние, когда в провале между деревьями неожиданно блеснули крыши из розовой черепицы и изящные колоколенки. Под ногами у Анжелики возникло резное серебряное здание Ньельского аббатства. У нее перехватило дыхание от восторга: какое чудо! Святая обитель раскинулась перед ней, безмятежная, укрывая в своих стенах молитвенный шепот монахов. В памяти Анжелики всплыла ночь, которую она ребенком провела в аббатстве, вспомнился брат Жан, спасший ее от приставаний монаха Фомы. Он привел ее тогда в свою келью, где она была в безопасности, и глядел на нее со светлой нежностью: «Вас зовут Анжеликой… Анжелика, Дочь Ангелов!»… Охваченные каким-то религиозным трепетом, дети молча подошли к большим главным воротам монастыря. Деревянная калитка была приоткрыта, и они вошли внутрь. На шум в одну из дверей выглянул толстый веселый монах. — Эй, ребята, — с порога крикнул он им на местном диалекте, — откуда вы? Анжелика, а за ней и ее верное войско, подошли к монаху. Она не решилась доверить ему их тайные планы удрать в Америку, тем более, что монах, верно, и не слышал о существовании этой далекой страны. Она сказала, что они из Монтелу, пошли в лес по ягоды и заблудились. — Бедные цыплятки, — сочувственно вздохнул добрый монах, — вот что значит быть лакомками. Ваши матери в слезах ищут вас повсюду, но, когда вы вернетесь, вам зададут взбучку. Но все же придется вам переночевать здесь. Я дам вам по миске молока и серого хлебца. Поспите в сарае до утра, а там я запрягу в повозку мула и отвезу вас домой. Я как раз собирался в ваши края за пожертвованиями… Очарование той таинственной ночи согрело теплом ее душу, она перекрестилась и вдруг замерла, озаренная неожиданной идеей. Ведь мадам де Марильяк, тетушка Жоффрея, близко знакома с Венсаном де Полем, истинной совестью королевства! Человеком, имеющим огромное влияние на короля, королеву и всю августейшую семью, который, несомненно, сможет не только помочь ей увидеться с молодым монархом, но и изменить его мнение в отношении графа де Пейрака. Анжелика чуть не захлопала в ладоши от радости, такое облегчение она испытала. Ей нужно срочно ехать в Париж, к старой даме — она, конечно же, не откажет Анжелике в просьбе устроить ей встречу с господином де Полем, тем более, что она так любит Жоффрея, словно приходится ему родной матерью. Вихрем влетев в пещеру колдуньи, она растолкала спящую старуху. — Николя приносил сюда мои вещи? Ну же, просыпайся! Моя дорожная сумка, она здесь? Мелюзина со стоном приоткрыла глаза. — Чего ты так кричишь? До утра, что ли, не могла подождать, неугомонная? — она приподнялась со своего тюфяка. — Приносил парень твой сумку, да так давно, что я уже и не помню, куда ее задевала… Сколько времени прошло… — Анжелика чуть не взвыла от нетерпения. — А, за мешок с мукой я ее засунула. Иди, посмотри в углу. Девушка кинулась в указанном Мелюзиной направлении, долго рылась в сваленных в кучу мешках, наполненных мукой, крупами, травами, и наконец радостно вскрикнула, найдя то, что искала. Дождавшись, когда старуха снова с ворчанием уляжется, она открыла сумку и начала быстро вытаскивать из нее вещи — запасное платье, косынку, несколько пар чулок, плотную шаль… Достав все, Анжелика, прислушавшись к громкому сопению ворожеи, стала ногтями распарывать едва приметный шов на дне сумки. — Слава богу, она здесь! — маленькая шкатулка, которую передал ей граф в Венсенской часовне, была на месте. А значит, у нее теперь были средства, чтобы добраться до Парижа и помочь Жоффрею! __________________ *Во многих странах на территории Европы с дохристианских времён широко отмечается праздник в ночь на 1 мая, получивший название Вальпургиева ночь. Праздник знаменует собой приход весны и посвящён плодородию. Французские празднования 1 Мая посвящены Деве Марии. В её честь проводят фестивали, в которых принимают участие юные девушки. Есть у французов и ещё одна интересная традиция — ранним утром 1 мая выпивать стакан парного молока. Для того, кто соблюдает этот обычай, считается, что весь год сложится удачно.