Волею судьбы.

— Я невиновен! Впервые с начала процесса Анжелика услышала голос Жоффрея. Вопреки ее опасениям, он прозвучал не тихо и надломленно, чего стоило бы ожидать после почти года заключения в ужасающих условиях одиночной камеры тюрьмы Фор-л’Эвек, а звучно и твердо, словно граф, собрав последние силы, поставил точку под всем этим фарсом, что судьи тщились назвать настоящим судом. Требование, чтобы его судили, как бессловесного, показало, насколько они боятся того, что все их обвинения разобьются о неопровержимые доводы и факты непричастности Жоффрея де Пейрака к вменяемым ему преступлениям. Увидев, как его ввели в зал — исхудавшего, с тусклыми, свисающими на лицо длинными спутанными волосами, одетого в обноски с чужого плеча, чистые, но никак не соответствующие ни его титулу, ни высокому положению, в которых немыслимо было ранее представить утонченного аквитанского вельможу — Анжелика едва сдержала взволнованный возглас. Образ, который она лелеяла в своем исстрадавшемся за долгие месяцы разлуки сердце, предстал сейчас перед ней гротескной тенью самого себя в прошлом и служил ярким доказательством вопиющего беззакония тех, кто привел графа де Пейрака на скамью подсудимых. Отец Антуан предостерегающе сжал ее руку, и Анжелика вспомнила о том, что пообещала святому отцу, что ни словом, ни жестом не выдаст себя на процессе, но Боже, как это было тяжело! После смерти Венсана де Поля Анжелику охватило смятение. Она не представляла, каким образом теперь будет проходить процесс, кто позаботится о его законности, а главное, что мучило ее больше всего — это мысль о том, что Жоффрей так и не узнал, что она жива. Анжелика продолжала сопровождать отца Антуана в его регулярных посещениях Фор-л’Эвека, надеясь на то, что когда-нибудь им будет позволено навестить графа в его заточении, но надежды ее были напрасными. Однажды она осмелилась спросить аббата, не виделся ли он с тем тулузским колдуном, о процессе над которым так хлопотал перед кончиной преподобный Венсан де Поль, но тот ответил, что лишь однажды, а после заключенному по распоряжению архиепископа Парижского запретили какую-либо связь с внешним миром, не исключая и тюремных священников. — И… какой он? Что вы о нем думаете? — Анжелика постаралась, чтобы ее вопрос прозвучал как можно нейтральнее, как будто она задавала его из праздного любопытства. — Я не могу дать вам однозначного ответа, — задумчиво ответил отец Антуан. — В нем есть одновременно и что-то пугающее, и что-то притягательное. Он не утратил ясности ума, чего можно было бы ожидать после столь продолжительного одиночного заключения почти в полной темноте и без человеческого общения, но при этом не избавился от пагубного скептицизма, так свойственного тем ученым, что во главу познания ставят не веру, а доказательство, и потому подвергают сомнению все, что не могут постичь разумом. Единственное, что смогло смирить его гордыню, это упоминание имени девушки, которую он обманом увлек на путь греха, и мне показалось, что душа его терзается чувством вины из-за ее смерти. — Возможно, его несправедливо обвиняют в ее обольщении? — еле слышно проговорила Анжелика. — И они, искренне любя друг друга, просто желали быть вместе? — Все возможно, сестра. Но иногда и любовь может стать причиной непоправимых ошибок. Анжелика не нашлась, что ответить. Помимо тревоги за графа де Пейрака она переживала и за Марго, которую больше так и не увидела. Женщины в камере говорили, что ее куда-то увезли, но куда и зачем — никто не знал. Может, она и вовсе умерла под пытками, равнодушно предполагали ее товарки, которые за время пребывания в Фор-л’Эвеке видели вещи и похуже доведенной до грани безумия заключенной, а многие и сами были у ее черты. Анжелика, как могла, пыталась облегчить их страдания, принося из Сен-Лазара бинты и лекарства, а в глубине души надеялась, что забота об этих несчастных каким-то мистическим образом поможет и Жоффрею. Фабрис, все так же безнадежно влюбленный в нее, неотступно следовал за Анжеликой по пятам, когда она появлялась на пороге епископской тюрьмы, взирая на нее с обожанием и благоговейным восхищением, словно на икону. Его желание услужить ей вызывало насмешки как у других стражников, так и у заключенных, но Анжелика всегда вела себя с ним ровно и приветливо, не желая портить отношений с человеком, который, возможно, мог в будущем оказаться ей полезным, не переходя, впрочем, границ дозволенного для дочери милосердия, роль которой исполняла. Миновала осень, наступила зима, а процесс над графом де Пейраком все не начинался. Дойдя до крайней степени отчаяния, Анжелика, наконец, решилась поведать отцу Антуану, кто она на самом деле. Он внимательно выслушал ее и, казалось, нисколько не был удивлен ее откровениям. — Почему вы раньше не открылись мне, сестра? — мягко спросил он. — Я боялась. Преподобный Венсан де Поль настоятельно советовал мне сохранять в тайне то, что мне удалось выжить, ради моей же безопасности. Он говорил, что мое свидетельство на процессе не спасет графа де Пейрака, и что его все равно будут судить за мое похищение, независимо от того, по доброй воле я уехала с ним или нет. Но, уверяю вас, у Жоффрея были самые честные намерения в отношении меня и нашего общего будущего, — Анжелика протянула отцу Антуану брачный договор, который весной передал ей эконом Плесси Молин. — Он хотел аннулировать брак с мадам де Пейрак, чтобы жениться на мне, а потому ее обвинения в том, что он хотел ее отравить — гнусная ложь. Помогите мне, прошу вас! — она молитвенно сложила руки на груди. — Я могу передать этот контракт Раймону де Сансе, вашему брату, который будет одним из обвинителей на процессе против графа де Пейрака, и пусть он сам решит, стоит ли приобщать его к делу, как улику. Но не думаю, что это как-то повлияет на исход суда, поскольку графу вменяются в вину преступления гораздо более серьезные, чем соблазнение невинной девицы. Вы хотите, чтобы я сообщил отцу Раймону о том, что вы живы? Немного поколебавшись, Анжелика утвердительно кивнула головой. *** Они встретились с братом в часовне Сен-Лазара. — Дорогая сестра! — произнес он, нежно целуя ее. — Бог сохранил тебе жизнь, разве это не чудо? — О, Раймон, — прошептала Анжелика, ободренная таким многообещающим началом. Серые глаза брата смотрели на нее с теплотой и любовью, наполняя ее душу надеждой на то, что теперь, зная, что она жива, он поможет ей и Жоффрею бороться с несправедливостью, жертвой которой тот оказался. Но святой отец уже отстранился от нее, и лицо его приняло суровое выражение. — Брат Антуан рассказал мне о твоем желании выступить на процессе в защиту графа де Пейрака. И я здесь для того, чтобы сказать тебе, что это совершенно невозможно. Твое участие в этом деле только подольет масла в огонь. Более того, судьи могут принять тебя за одержимую, и из свидетельницы, выступающей на стороне графа, ты превратишься в живое доказательство того, что он приворожил тебя с помощью магии. Я и сам с трудом верю в то, что ты по доброй воле уехала с этим изуродованным калекой много старше себя, да к тому же еще и женатым. Чем ты думала, сестра? — он укоризненно посмотрел на нее. — Сердцем, — неожиданно строптиво вскинула она голову и с вызовом посмотрела на брата. — Анжелика, — чуть мягче продолжил он, — я хочу помочь тебе, потому что твой несчастный вид возбудил во мне чувство жалости. Но не думай, что я проявлю хотя бы малейшую снисходительность к господину де Пейраку, который вел возмутительно скандальный образ жизни и вовлек в него и тебя, за что теперь ты столь жестоко расплачиваешься. Твое появление на суде ляжет несмываемым пятном позора не только на тебя, но и на всю нашу семью. Лучше всего будет, если ты останешься здесь, в Сан-Лазаре, и продолжишь исполнять обязанности дочери милосердия, чтобы искупить свой вольный или невольный грех. Анжелика уже раскрыла было рот, чтобы возразить ему, но одумалась. Раймон остался единственным человеком, на участие которого она могла рассчитывать, и ей никак нельзя было позволить себе утратить его расположение. — Ты знаешь, в чем еще его обвиняют помимо моего похищения? — задала она свой главный вопрос. — Отец Антуан говорил, что это очень серьезные преступления. — Основные обвинения — это колдовство и черная магия, — ответил Раймон. — Утверждается также, что граф де Пейрак является знатоком по части изготовления ядов и зелий, одним из которых пытался отравить свою жену и их неродившегося ребенка, и умеет с помощью различных магических приемов отводить от себя опасность быть отравленным. Кроме того, его обвиняют в том, что при помощи дьявольских чар, присущих его голосу, он обворожил многих вполне здравомыслящих людей, а на других навел порчу и злую судьбу… А самое важное — это его преступные занятия алхимией, превращение простых металлов в золото и то, что он будто бы создает живых существ. Но последнее, как мне кажется, что-то уже сродни сказкам нашей кормилицы. — Это же просто ворох нелепостей! — воскликнула пораженная Анжелика. — Неужели вы, люди образованные и разумные, поверите в это? — Это еще не все, сестра, — прервал ее Раймон. — Есть свидетельства, что он открыто похвалялся своей независимостью от короля и принцев, принимал у себя подозрительных иностранцев-еретиков, пользовался привезенными из-за границы запрещенными книгами… Таким образом, он никак не сможет рассчитывать на оправдательный приговор, даже если я и окончательно сойду с ума, позволив тебе участвовать в этом процессе. — Раймон, но ведь ты можешь ему хоть как-то помочь! — запальчиво выкрикнула Анжелика. — Например, убедить других судей, что в работах, которые вел Жоффрей на руднике Аржантьер, взятый в аренду у нашего отца, не применялись ни колдовство, ни магия, а только научные методы. Для этого нужно вызвать в качестве свидетелей рабочих, что добывали там серебро. И пригласить на процесс настоящих ученых, которые смогут доказать, что те мысли и идеи, которые высказывал граф де Пейрак, ни в коей мере не являются еретическими, а просто слишком опережают свое время, чтобы их могли правильно оценить несведущие в подобных делах люди… Раймон де Сансе вдруг с силой стукнул ладонью по скамье, на которой они сидели, и приблизил к Анжелике свое тонкое, аристократичное, отмеченное печатью сурового аскетизма лицо. Этот жест и чуть прищуренные глаза брата вдруг напомнили Анжелике их деда, старого барона Ридуэ де Сансе. Она словно воочию увидела дедушку, сидевшего у камина в гостиной Монтелу в своем широком черном плаще, отороченном вытертым мехом. Его белоснежные руки, поистине королевские, лежали на набалдашнике деревянной трости. «Нет, я вижу, мир окончательно сошел с ума! — сердито восклицал он. — До чего же я не люблю этого слова — реформа! Реформа и опять реформа! При Генрихе IV подобного безобразия никогда бы не случилось»… Вот откуда в Раймоне эта непримиримость в вопросах веры и неумолимая суровость, с внезапной дрожью подумала она. И теперь, когда Анжелика осмелилась перечить и указывать ему, он непременно проявит свой непреклонный нрав. Она все испортила! — Я сам буду решать, как должен поступить, Анжелика, — его тон, вопреки ее опасениям, был достаточно спокойным. — Но могу пообещать тебе, что буду беспристрастен в своих суждениях в отношении графа де Пейрака и приложу все усилия, чтобы он понес ровно то наказание, которое заслуживает. — Спасибо, Раймон. О большем я тебя и не прошу, — обессиленно проговорила девушка. *** И вот теперь, на процессе, куда после долгих уговоров и клятв со стороны Анжелики, что она будет вести себя тихо и благоразумно, ее взял отец Антуан, она увидела, что брат в точности исполняет данное ей обещание. Он один стойко противостоял всем усилиям других судей сделать из графа де Пейрака ужасное чудовище — распутника, еретика, богохульника и самого Дьявола во плоти. Раймон последовательно отверг обвинения в сделке с Сатаной, порче и создании живых существ. Кармен де Мерекур, так талантливо разыгравшую одержимость перед членами суда, вывел на чистую воду сам Жоффрей, достав у нее изо рта кусок мыла. Когда он, сделав шаг по направлению к женщине, в исступлении рвущей на себе одежду, накинул ей на плечи свой потрепанный камзол, Анжелика в то же мгновение узнала прежнего графа де Пейрака — галантного и готового прийти на помощь каждому, кто будет в нем нуждаться. И даже эта сумасшедшая, постоянно преследовавшая его, которую он должен был презирать и ненавидеть, удостоилась его заботы. Когда рука графа коснулась ее щеки, безумная взглянула на него с такой преданностью и любовью, что многие в зале в смущении опустили глаза. Не произнося ни слова, Жоффрей де Пейрак показал ту власть, с помощью которой мог очаровать любую женщину, но которую сейчас использовал для того, чтобы вывести коварную лгунью на чистую воду. И ему это удалось. Даже стражники не посмели приблизиться к этим двоим, как завороженные, наблюдая за разворачивающимся перед их глазами действом. Раймон без колебаний отклонил это обвинение, как явно подложное, но и другие судьи, и зрители, находящиеся в зале, ощутили то почти магическое влияние, которое граф мог оказывать на людей. Озноб пробежал по спине Анжелики, и она почувствовала холодную когтистую лапу, до боли сжавшую ее сердце мрачным предчувствием. Когда архиепископ Руана начал зачитывать документ, повествующий об опыте в салоне Поля Скаррона, Анжелика едва не вскочила на ноги, так она была возмущена выводами судей. — Я была, была там! — жарко прошептала она в самое ухо отцу Антуану. — В этом опыте нет никакой магии, пусть судьи проведут его снова и удостоверятся, что лист бумаги действительно может удержать воду в перевернутом стакане! Прошу вас, скажите, чтобы они провели опыт! — взмолилась Анжелика. — Успокойтесь, сестра, вы обещали мне онеметь на время процесса, а в действительности я вижу, что слова сыплются из вас, как горох из дырявого мешка, — укоризненно проговорил святой отец. — Если я сейчас подам голос, то меня выведут из зала, как нарушителя спокойствия. Вы этого хотите? Анжелика покачала головой и сжала руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Зачем только она послушалась Раймона и не стала участвовать в судебном разбирательстве! Демонстрация мумифицированного уродца в стеклянном сосуде, как доказательство умения обвиняемого создавать живых существ, заставило Анжелику спрятать лицо в ладонях и вздрогнуть всем телом. Когда встревоженный отец Антуан поинтересовался, что ее так испугало, он увидел, что она сотрясается от беззвучного смеха. — Какая глупость! — еле выговорила она сквозь смех. — Это же обычный тритон! Господа судьи что, никогда не были детьми и не ловили их по весне в водоемах? Словно услышав ее слова, Раймон де Сансе отклонил и это нелепое обвинение, правда, с оговоркой, что суд не может дать однозначный ответ, имеет ли существо магическое происхождение или все же естественное. Но ведь и такая формулировка была почти что оправданием. Приободрившись, Анжелика стала с утроенным вниманием следить за дальнейшим течением процесса. Но когда дело дошло до обвинений, предъявленных женой Жоффрея, суд единогласно постановил, что мадам де Пейрак действительно долгое время подвергалась воздействию малых доз яда, что закончилось для нее выкидышем. Прекрасная Атенаис де Пейрак, сидевшая в первом ряду прямо напротив своего мужа и разделенная с ним буквально несколькими шагами судейской кафедры, торжествующе выпрямилась. Граф пристально взглянул на нее, словно призывая сказать суду правду, но она не произнесла ни слова. Анжелика внезапно поняла, как сильно любила своего супруга эта молодая красивая женщина, раз смогла так истово возненавидеть, и какую боль он причинил ей своим желанием расторгнуть их брак… Ей вдруг открылось другое лицо Жоффрея — равнодушного и даже жестокого к тем, чьи чувства он более не разделял. И теперь Анжелика понимала и даже отчасти сочувствовала и высокомерной гордячке Атенаис, которая предпочла обречь мужа на смерть, чтобы только не позволить ему бросить её, и пылкой испанке Карменсите, чья безудержная страсть не угасла даже за стенами монастыря и толкнула ее на дачу заведомо ложных обвинений. А она сама? Разве она не чувствует то же самое, что и эти женщины? И что будет с ней, если графу де Пейраку вынесут смертный приговор? «Я умру вместе с ним, — отстраненно и без тени колебаний подумала Анжелика. — Разве я смогу жить без него?». Когда в зал вызвали Ортанс Фалло де Сансе, Анжелика увидела, как случившееся с ней несчастье изменило сестру, которую она всегда считала бесчувственной ханжой, заботящейся только о внешних приличиях. Теперь же, когда та на ее глазах обвиняла графа в смерти Анжелики, демонстрируя судьям столь искреннее горе, что даже у нее невольно сдавило грудь от переживаний, девушка со стыдом поняла, что никогда по-настоящему не знала, какое любящее сердце скрывалось под внешней холодностью и даже, как ей раньше казалось, неприязнью Ортанс. Как жаль, что уже ничего нельзя было изменить, и ей оставалось только терзаться запоздалыми угрызениями совести. Жоффрей де Пейрак тоже не остался равнодушным к полным скорби словам жены прокурора. На его лице, до этого бесстрастном, словно маска, вдруг отразилась целая гамма эмоций, и в его темных глазах Анжелика прочла глубоко запрятанную неизбывную боль, что, вне всяких сомнений, беспрестанно мучила его. И хотя граф дал волю своим чувствам буквально на несколько секунд, она поняла, почему он позволил Филиппу дю Плесси арестовать себя и увезти в Париж, почему согласился на этот процесс, на котором его лишили права голоса и возможности защищать себя, почему, наконец, не опротестовал обвинения, выдвинутые против него мадам де Пейрак и Ортанс. Он винил себя в ее смерти, а потому, равнодушный к своей дальнейшей судьбе, отдался на волю Провидения, ведущего его к гибели. Анжелике, теперь ясно увидевшей всю трагичность ситуации, стало трудно дышать. Жоффрей, подобно Эдипу в пьесе Корнеля, которую демонстрировали на приеме в Ботрейи актеры Бургундского отеля*, добровольно осудил сам себя на казнь… Нет, она не может позволить ему так поступить! Он должен снова стать собой, стать прежним! «Бороться с судьбой — вот смысл жизни каждого человека. Бороться и не отступать ни при каких обстоятельствах, — раздался в ее голове голос Жоффрея. — Никогда не сдавайтесь, мадемуазель де Сансе, и судьба склонится перед вами, признавая в вас победительницу». — Если господину де Пейраку вынесут обвинительный приговор, — обернулась она в сторону отца Антуана, — то вы должны будете добиться для меня аудиенции у кардинала Мазарини. Я знаю, что преподобный Венсан де Поль был у него, и что кардинал пообещал поговорить о деле графа де Пейрака с королем. Вы слышите меня? — она до боли в пальцах вцепилась в запястье аббата, оставляя на нем красные следы. — Думаю, тут скорее стоит обратиться к вашему брату, — успокаивающе произнес он. — Но подождите, еще ничего не решено… Но Анжелика уже знала, куда влек Жоффрея злой рок, и намеревалась заступить ему дорогу. *** — Подсудимый, призываю вас к порядку, — негромко проговорил отец Раймон де Сансе. — Суд вынес свой приговор, и все, что вам остается — с достоинством и покорностью принять его. Ночь перед казнью с вами проведет священник, который поможет вам смириться с вашей участью. — Позвольте выразить вам свою признательность, святой отец, — Жоффрей склонил голову в уважительном поклоне. — Сегодня вы были единственным, благодаря кому мне удалось сохранить остатки веры в благородство и порядочность. — Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец наш Небесный. Идите, сын мой, и да свершится воля Божия! *** Анжелика присела в глубоком реверансе и с бьющимся сердцем выпрямилась. Перед нею стоял король. Это был довольно плотный молодой человек, с темными густыми волосами, присыпанными рисовой пудрой, от которых исходил тонкий аромат. Толстый шерстяной ковер заглушал стук его высоких лакированных деревянных каблуков. Он держался так важно и высокомерно, что Анжелика окончательно растерялась. — Говори, сестра, — раздался голос Раймона. — Не испытывай терпение его величества. — Я пришла… — слова кружились в ее голове ураганом, и она никак не могла сложить из них что-то связное. — Я пришла, чтобы просить у вас милости для графа де Пейрака, сир, осужденного вчера Парижским епископским судом. Его должны сжечь, как колдуна, на Гревской площади уже через несколько дней, — ее голос дрогнул. — Мне известно, что дело против него было сфабриковано Николя Фуке, который желал, чтобы и я, и господин де Пейрак навсегда замолчали, унеся с собой в могилу его гнусную тайну. Я передала все документы, подтверждающие это, преподобному Венсану де Полю, и он заверил меня, что отдал их кардиналу Мазарини, — она с надеждой посмотрела на короля. — Ваше величество, только вы один можете ему помочь, только в вашей власти отменить тот несправедливый приговор, который обречет на мученическую смерть невинного человека. — Я целиком и полностью доверяю тем решениям, что выносят отцы Святой нашей матери Церкви, — произнес Людовик XIV. — Что должно заставить меня в них сомневаться? — светло-карие глаза внимательно взглянули на Анжелику. — Мой брат был одним из судей на этом процессе, — она кивнула головой в сторону Раймона, — и он отвел почти все обвинения против графа де Пейрака, как безосновательные. И господин де Поль был твердо уверен в его невиновности. — Увы, его уже нет с нами, — король скрестил руки на набалдашнике своей эбеновой трости. — Отец Раймон, вы подтверждаете слова вашей сестры? — Да, ваше величество. Преподобный Венсан де Поль действительно считал этого дворянина невиновным в тех преступлениях, в которых его обвиняли. — А вы сами? — обернулся к нему Людовик. — Многие аспекты этого дела кажутся мне весьма спорными, сир, — уклончиво ответил иезуит. Король ненадолго замолчал, чуть слышно постукивая кончиком трости по полу. — Приговор, который вынесли графу Тулузскому, мадемуазель де Сансе, будет приведен в исполнение, — наконец проговорил он. Анжелике стало дурно, и комната, в которой принимал их король, закружилась у нее перед глазами. — Но в благодарность за то, что вы спасли мою жизнь, выкрав у принца Конде ларец с ядом, предназначенным мне и моему брату, я подарю вам жизнь Жоффрея де Пейрака. — Я… не понимаю вас, ваше величество, — пробормотала Анжелика, вскинув на него прозрачные, как лесной родник, глаза. — Если вам удастся убедить графа де Пейрака в том, что его жизнь стоит намного дороже его титулов и богатства, и он согласится на те условия, что я предложу ему, то, после символической казни на Гревской площади, его увезут в одну из моих крепостей, где он сможет применить свой научный гений на благо нашего королевства. — Он не будет сожжен? — все еще не верила своим ушам Анжелика. — Нет, но для всех он будет мертв. Кроме вас, — со значением проговорил монарх. — Благодарю вас, сир, — Анжелика едва не рухнула на колени перед Людовиком Богоданным. Его образ воссиял для нее сейчас так ярко, что затмил своими лучами солнце. — Почему вы его так любите? — неожиданно осведомился король, и в его взгляде вспыхнул неприкрытый интерес — так хороша она была в этот момент, словно радость, идущая изнутри, сделала ее безупречно красивые черты еще прекраснее. — Его супруга, госпожа де Пейрак, напротив, сделала все, чтобы ее муж получил самый суровый приговор и молила меня с не меньшей, чем у вас, горячностью о его казни. — Почему? — Анжелика провела ладонью по лбу и чуть прикрыла глаза, воскрешая в памяти лицо Жоффрея, отчего стала трогательно-беззащитной, и сердце Людовика внезапно сделало несколько лишних ударов. — Я не могу ответить на этот вопрос, ваше величество, потому что любовь к другому человеку возникает сама по себе, без каких-либо причин и условий, а может быть, даже и вопреки им всем. Охваченный этим чувством, ты без колебаний будешь готов отдать жизнь за мгновения счастья, которые даруют тебе объятия возлюбленного. — Вы уверены, что он не околдовал вас, мадемуазель де Сансе? — позволил себе слегка улыбнуться молодой монарх. Действительно, девушка была невероятно привлекательна даже в этом монашеском одеянии, чтобы невольно не задуматься о тех потусторонних силах, что связали ее с пугающе страшным Великим Лангедокским хромым. И, не будь интересы государства важнее его личных желаний, он бы всерьез подумал о том, чтобы оставить ее при себе… — Не более, чем я его, сир, — Анжелика, заметив пристальный изучающий взгляд короля, опустила ресницы, чтобы скрыть за ними озорной огонек, зажегшийся в глубине ее глаз. *** — Вы позаботитесь о маленьком Мишеле? — взволнованно спросила Анжелика отца Антуана, пока они быстрым шагом двигались к Фор-л’Эвеку. — Если нам с господином де Пейраком придется завтра уехать, я не смогу взять его с собой. — Не беспокойтесь, сестра, — святой отец, который должен был сопровождать графа де Пейрака на эшафот и потому, наравне с Анжеликой и палачом, был в курсе плана побега, одобренного самим королем, — я обещаю, что до вашего возвращения я буду присматривать за ним, как за собственным сыном. — А вдруг мы никогда не вернемся? — в голосе Анжелики послышалась тревога. — Тогда, когда он вырастет, я расскажу ему о его матери, которая была самой прекрасной и отзывчивой женщиной на свете, — ободряюще улыбнулся ей аббат. — Вы так добры, отец мой, — растроганно проговорила Анжелика. — Я всегда буду благословлять день, когда узнала вас. — А я — вас, — в тон ей ответил отец Антуан. — Вы одно из совершеннейших созданий Божьих, сестра, и благодаря вам на земле возрождается вера в любовь. *** Жоффрей встал навстречу входящему в камеру святому отцу. К его удивлению, следом за ним неслышно проскользнула тонкая женская фигура в одеждах конгрегации дочерей милосердия с накинутым на голову капюшоном серого плаща. После до него донесся громкий мужской шепот: — Сестра, умоляю, не ходите сюда, не стоит вам быть здесь, вот ей-ей, нутром чую! Околдует вас этот чернокнижник, не сойти мне с этого места, любят они души невинные искушать. Особливо таких красавиц, как вы. — Фабрис, это мой долг, — голос монахини был едва различим. — Мы все равны перед Богом — и праведники, и грешники, и все имеем право на сострадание. — Сердце у вас из чистого золота, сестра, — восторженно пробормотал стражник. — Но ежели что, я за дверью, только кликните. Жоффрей усмехнулся про себя. Какие страсти разыгрываются в этом, казалось бы, напрочь лишенном всякой романтики месте, а он даже и не подозревал об этом! Воистину, неисповедимы пути Господни и непостижим Его замысел. — Отец мой, сестра, — поприветствовал он вошедших. Отец Антуан поставил на пол массивный канделябр, переданный ему стражником, в котором теснилось не менее десятка свечей. Темница озарилась ярким светом, высветив все ее потаенные уголки от пола до потолка. Жоффрей с интересом огляделся вокруг — он впервые видел так отчетливо стены, в заточении которых провел почти год. — Надеюсь, завтра утром после очищающего и искупающего все грехи костра дух мой будет отправлен Создателем в более комфортные условия, чем эти, — произнес граф, саркастически улыбнувшись. — Что по этому поводу говорит книга Бытия, святой отец? Отец Антуан спрятал худые руки в широких рукавах сутаны. — Я посылаю пред тобою Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое я приготовил, — процитировал он слова Исхода. — Вы говорите загадками, отче, — Жоффрей с недоумением посмотрел на него и устало опустился на солому. — Но мне приятно и ваше общество, и наше, пусть и не совсем доступное моему пониманию, общение. Оно скрасит мне последние часы пребывания здесь, да и вообще на этом свете. Вы, как я полагаю, будете последним, кто не пожелает бросить в меня камень, взявшись судить мои прегрешения со всей яростью ограниченных и погрязших в лицемерии моралистов, — он положил руку на приподнятое колено и устремил невидящий взгляд в пространство. — Знаете, я так многого не успел, не осуществил всего, чего желал, а главное — полностью утратил смысл и цель, потеряв то, ради чего стоило продолжать жить и бороться. Вместе с моей несбывшейся мечтой меня покинули и Вера, и Надежда, и Любовь. Душа моя более мне не принадлежит, и мне нечего предъявить Господу Богу на Высшем суде. — Вы впадаете в грех уныния, сын мой, — укоризненно проговорил святой отец. — Одним грехом больше, одним меньше — не все ли равно, — равнодушно ответил граф. — Их и так набралось уже столько, что бремя это стало для меня поистине неподъемным. — Если вы любили, и любовь ваша была искренней, то многие грехи вам простятся, — вполголоса произнесла дочь милосердия, опускаясь рядом с ним на колени. — Что вы знаете о любви, сестра? — с легкой иронией в голосе спросил у нее Жоффрей, медленно переводя взгляд на склоненную перед ним и покрытую темной тканью женскую головку. Как она трогательна и наивна, эта малышка! Недаром стражник так влюблен в нее. А ей, святой душе, наверно, и невдомек… Девушка тем временем продолжала, воодушевляясь с каждым словом, которое слетало с ее губ: — Немного, господин де Пейрак. Только то, что любовь любящих проникает в сердце Бога и воистину беспредельна. Эта любовь истинная, она не ведает ни нужды, ни корысти, она выше здоровья и недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия**, — по мере того, как она говорила, в глазах графа разгорался настоящий пожар, особенно заметный на контрасте с его недавней отчужденностью. Это что, сон? Наваждение? И вот уже он, не в силах сдерживать охватившее его волнение, придвинулся вплотную к монахине, тщетно пытаясь заглянуть за границу сумрака, отбрасываемого плотной завесой плаща и прячущего от него ее лицо. — Познать такую любовь есть величайшее счастье на земле, — с этими словами девушка откинула назад капюшон, и по грубой холстине ее одеяния рассыпались ничем более не удерживаемые шелковистые золотые локоны. Жоффрей застыл на несколько томительно долгих секунд, вглядываясь в бесчисленное количество раз воскрешенное в памяти лицо возлюбленной, которое предстало перед ним сейчас с невероятной четкостью. Что с ним? Неужели он бредит? Иначе как можно было объяснить то, что собственные глаза его обманывают? — Это невозможно, — произнес он наконец, несмело протягивая к ней руку, но все еще не решаясь ее коснуться. — Я же сам видел… — он не закончил фразы, когда она обеими руками обхватила его ладонь и крепко сжала. На ее ресницах блеснули слезинки, и одна из них одиноко скользнула вдоль щеки. Он машинально стер ее, ощутив кожей горячую влагу, и вдруг, пронзенный внезапным осознанием, воскликнул: — Ты! Это действительно ты! — и порывисто привлек девушку к себе. С грохочущим в ушах сердцем, вне себя от радости, Жоффрей жадно вдыхал аромат ее волос и с восторгом ощущал нежность и тепло ее тела под своими ладонями. — Анжелика, любовь моя, ты жива… — Надеюсь, теперь у вас появятся силы для борьбы? — смеясь и плача одновременно, проговорила она, прижимаясь к нему так крепко, что у него развеялись последние сомнения в ее реальности. — Если только мой Ангел останется со мной, — прошептал он, осыпая неистовыми поцелуями лицо Анжелики, а потом, пьянея от охватившего все его существо безудержного счастья, завладел ее соленым от слез губами… ________________ * Подробнее в главе «Анжелика. Прием в Ботрейи. Продолжение.». ** Подробнее в главе «Анжелика. Сен-Ландри.».