Девять шагов в ад

Темнота. Тьма. Потемки. Тем-но-та… Нет, она уже не пугает, совсем. Пожалуй, даже наоборот: темнота стала синонимом безопасности. Темнота — это одиночество. Темнота — это покой. Одиночество и покой. Кэлен не просто привыкла к темноте за последние… сколько? И чего — дней, недель? А может, уже и месяцев? Счет времени она потеряла. Трудно следить за ним в темноте, за временем-то… Кэлен привыкла к темноте. Нет, даже полюбила её. Темнота — это покой и безопасность. Свет. Сначала бледный едва заметный — откуда-то сверху — он проникает из открывшейся двери короткой легкой вспышкой. И пропадает почти сразу. Дверь закрылась. Затем — тихие мягкие шаги по лестнице — один, два, три… семь, восемь… Девять ступенек. Девять шагов. И снова — свет: ярко, ослепительно, заливает все, жестко, беспощадно, выбивая слезы из глаз Кэлен, привыкших к темноте, вытаскивая ужас из дальних углов ее души. А ведь она уже почти справилась, почти перестала бояться! Она каждый раз в это верит — что справилась, что перестала бояться. Но — вспыхивает свет, и древний, неконтролируемый, необъяснимый и непобедимый ужас выползает из дальних уголков ее души, захватывает, лишая воли, обессиливая. Ужас владеет ею. Ужас, который внушает её мучительница. Сумасшедшая. Совсем, абсолютно безумная! У нее, у этой чокнутой, застывшее лицо — красивое, черт возьми, лицо, удивительно красивое, такое… скульптурное. Словно у мраморной статуи. И кожа — нежная, гладкая. Она притягивает, манит… к этой коже так и хочется прикоснуться пальцами… губами. Странное, пугающее желание — прикоснуться губами к коже своей мучительницы. Отвратительное желание. Сладкое… Но еще больше Кэлен манят, соблазняют, искушают — да с ума просто сводят! — губы мучительницы. Сочные. Нежные. Вкусные. Наслаждение, а не губы. Кэлен до озноба хочется — хоть разок! — почувствовать их своими губами. Но — нельзя, нельзя, черт побери! Может, они оттого и манят так, что нельзя? И еще глаза. Зеленые, яркие. Горящие. Нет, на самом деле такие же застывшие, как лицо — но при этом пылающие сдержанным внутренним пламенем. Безумным, конечно же… Завораживающим. Обжигающим. Кэлен то цепенеет под их взглядом, то… тает. Зависит от того, как именно мучает её сумасшедшая. Зависит от того, как именно она владеет Кэлен. Или, правильнее будет сказать — чем именно она владеет в Кэлен: только телом или еще и душой? В первые дни сумасшедшая её только била. Била и истязала пытками. Капли ледяной воды, монотонно падающие на затылок… Поначалу кажется — ерунда, тьфу! Через три часа леденеет вся голова, затылок немеет, но странным образом не теряет чувствительность… наоборот, она, чувствительность, усиливается, разрастается — и каждая новая капля отзывается в черепе, в мозгу, в нервах, в зубах почти непереносимой болью. Как Кэлен это выдерживает? Она и сама не знает. Она отключается, теряет сознание — но сумасшедшая приводит её в чувство. Запах аммиака Кэлен будет ненавидеть теперь всю жизнь. Если выживет. Соль и молотый чили, втертые в истерзанную, разорванную хлыстом кожу на спине. Кожа горит, сгорает, и Кэлен кричит, кричит так, что кажется, рвутся легкие, так, что, кажется, будто заливает горячей соленой кровью бронхи, трахею, гортань… Нет, оказывается, Кэлен всего лишь захлебывается собственным криком. Болью. Отключается, но сумасшедшая не дает остаться в спасительном забытье. Салфетка с аммиаком под носом. Тошнота, выворачивающая внутренности. Ядовитая боль, разъедающая кожу на спине, плечах, ягодицах… Но больше всего безумная любит ток. Электричество. Господи, она ведь и заполучила Кэлен при помощи тока! Подумать только: среди бела дня, в общественном месте, в огромном учреждении, в многолюдном холле просто тихо подошла вплотную, вырубила её электрошокером, усадила в кресло-каталку, совершенно спокойно — и беспрепятственно — вывезла на улицу, погрузила в машину… Эти подробности Кэлен узнала позже, намного… — а насколько, кстати? Она ведь потеряла счет времени… — позже. От самой сумасшедшей. Потом, позже, когда чокнутая начала с ней говорить. Это не сразу произошло, нет. Поначалу безумная молчала. Нет, не совсем молчала: она задавала Кэлен вопрос. Один-единственный. Кэлен знала… знает ответ. Но не дает. Потому что она знает еще и то, что живет пока не дает этот ответ. Ведь как только сумасшедшая получит то, что хочет, Кэлен ей станет не нужна. И тогда Кэлен умрет. Странно. Когда сумасшедшая пытает, мучает её — Кэлен ведь хочет умереть! Просто чтобы избавиться от этой непереносимой боли. Но чокнутая умереть не дает. Она точно чувствует, когда нужно остановиться. Она раз за разом возвращает Кэлен к жизни. К жизни — и к боли. Так почему, почему Кэлен не прекращает свои мучения? Ведь это так просто… Просто дать сумасшедшей то, что она хочет — ответ на ее вопрос, и Кэлен освободится. Отмучается раз и навсегда. Умрет. Но она переносит непереносимую боль — раз за разом, снова и снова, и молчит. Не отвечает. Борется за жизнь. Странно же, да? Конечно, странно. Пожалуй, даже ненормально. Потому что Кэлен знает, зачем она старается сохранить свою жизнь. Знает, ради чего терпит побои и пытки. Кэлен давно уже не врет себе, и сейчас не стала обманывать. Это все абсолютно ненормально, потому что её, Кэлен Амнелл… влечет к этой сумасшедшей. Её безумно влекут эти зеленые глаза, её невозможно манят эти невероятные губы. С той самой первой секунды, когда Кэлен впервые увидела их, глаза и губы, очнувшись в этом подвале. Черт, она хотела бы сказать: сыром и холодном, но… подвал сухой и теплый, да. Сухой, теплый... и темный — большую часть времени, которому Кэлен потеряла счет. Кэлен голая, совсем, из одежды на ней — лишь широкий ошейник из толстой, толстенной просто кожи, с железным кольцом, от которого идет к другому такому же кольцу, закрепленному в стене, тонкая, но прочная, невероятно прочная, металлическая цепь. Но... голая Кэлен лежит или сидит — по желанию — на мягком и чистом матрасе. У нее есть подушка и даже одеяло, не слишком-то нужное, ведь в подвале тепло и сухо. А сумасшедшая еще и меняет постельное белье регулярно… Она, сумасшедшая, вообще хорошо заботится о Кэлен: кормит ее, сытно, вкусно. Приносит бутылки с минеральной водой — пластиковые, конечно же. Сумасшедшая-то она сумасшедшая, но не дура, определенно. Она водит Кэлен в маленькую душевую, что прячется за неприметной дверцей тут же, в этом подвале, и смотрит, как Кэлен моется. Смотрит равнодушно, отрешенно даже. Просто караулит, да? Охраняет. Но Кэлен уверена: сумасшедшей нравится смотреть на нее. Кэлен видит, замечает жадные огоньки в самой глубине зеленых глаз… Они, эти огоньки, и позволили Кэлен надеяться — надеяться на то, что получится выжить. Выжить после того, как чокнутая получит свой ответ — а она его получит, непременно, ведь только так Кэлен сможет остановить, прекратить мучения. Так что чокнутая получит свой ответ. Но не сейчас. Еще рано. Еще опасно. Сейчас этой сумасшедшей убить Кэлен легко. Кэлен ей не нужна, не важна. Кэлен не интересует чокнутую сама по себе. Но это можно изменить, не так ли? Кэлен точно знает, что можно. И потому чокнутая получит свой ответ только тогда, когда Кэлен станет нужна ей сама по себе. Она получит ответ, когда для нее станет трудным, невозможным вот это — убить Кэлен. У Кэлен есть план. Конечно, он появился не сразу. Конечно, сначала у нее был не план, а шок, страх — да что там, ужас, дикий, неуправляемый ужас! И — сумасшедшее желание выжить. 1. Резкий ядовитый запах проник в ноздри, в голову, проник, кажется, в мозг. Кэлен застонала, дернула головой, распахнула глаза… и тут же зажмурилась: яркий свет ударил острой ослепляющей болью. Но в голове прояснилось, и Кэлен, оставив пока глаза закрытыми, провела быстрый, почти молниеносный, «сбор и анализ доступных данных»: ощущения, звуки, запахи… Поняла, что она голая, сидит на чем-то мягком, вокруг тепло, очень тихо — настолько тихо, что отчетливо слышно негромкое спокойное дыхание человека рядом. Кэлен шевельнулась — что-то звякнуло металлическим, что-то слегка вдавилось в горло. Запах аммиака… сейчас ослаб, видимо, салфетку с нашатырем убрали от её, Кэлен, носа. Ноет шея сзади и чуть справа: Кэлен вспомнила острую боль, сильную, неожиданную, что настигла её в холле больницы — что Кэлен там делала? А, не важно сейчас… — настигла, пронзила, запирая дыхание, отключая сознание. Погрузила во тьму… И что же все это означает? Вывод напрашивался один: она, Кэлен Амнелл, богатая и успешная, красивая, умная, уверенная в себе молодая женщина, в плену. Её похитили. Зачем? Смешной вопрос. Ради выкупа, конечно, зачем же еще? Кто? Сейчас узнаем. И она снова, на этот раз осторожно и медленно, очень-очень медленно, приоткрыла глаза. И встретилась взглядом с другими глазами: зелеными, застывшими, заледеневшими — и горящими внутренним сдержанным пламенем. Именно от них, этих глаз, и случился у Кэлен шок. Обожглась она об это пламя… Впрочем, это — этот свой ожог — она осознала не сразу, а шок приняла за удивление. Да, она удивилась, увидев женщину. Молодую и красивую. Очень. И — как выяснилось позже — умную. Очень. Хоть и сумасшедшую, совсем, на всю голову! Кэлен обожглась, Кэлен удивилась, но виду не подала. Кэлен Амнелл при всей своей внешней хрупкости, деликатности и изысканности, нежной фиалкой не была. Да и потом, её, наследницу — одну из двоих — финансовой империи, с детства готовили ко многому. И к возможному похищению не в последнюю очередь. Надо же, пригодилось! Так что Кэлен довольно быстро отставила в сторону эмоции. Но вида, опять же, не подала, задержав на лице испуганно-беспомощное выражение. Незачем похитительнице знать, что её жертва — не такая уж и жертва, не так ли? По крайней мере, пока. И Кэлен, отпрянув — в ужасе, а как иначе? — от зеленых глаз, ледяных и огненных одновременно, уставилась в скульптурное лицо — тоже с ужасом, конечно же, — задрожала губами, выдавила срывающимся шепотом: — Где я? К-кто… кто ты? — замерла внутренне: достоверно? Нет? А зеленые глаза напротив полыхнули, прищурились. Скривились в презрительной ухмылке невероятные губы: — Не играй со мной. Ты знаешь, кто я. — Я? — больше испуга, еще больше. Она должна поверить. И — как там Кэлен учили? Стань для похитителя не объектом, а субъектом, добейся, чтобы он увидел в тебе живого человека. — Я н-не знаю… не знаю, кто ты. Ты что-то путаешь. Я не знаю… не знаю, — и глаза наполнились слезами. Отлично, просто великолепно! Молодец, Кэлен. И — немного истерики, тебе ведь страшно, очень-очень страшно! — Кто ты? Что ты от меня хочешь? Где я? Похитительница молчит. Смотрит спокойно, в скульптурном лице не дрогнуло ничего, совсем. Глаза стеклянные, нет, ледяные. Жуткие, вообще-то. Реально жуткие. Настолько, что уже настоящий страх пробежал холодком по позвоночнику Кэлен. И Кэлен, сглотнув судорожно — и почти уже не играя — протянула жалобно: — Я — Кэлен… Кэлен Амнелл. И я не… Зеленоглазая не дала ей договорить. Ударила. Неожиданно, резко — ладонью по лицу, наотмашь. Пощечина, но, черт побери, хлесткая, обжигающая! Кэлен задохнулась болью, подавилась так и не сказанными словами… И слезы из глаз брызнули — настоящие, не наигранные: — Мама!!! — прижала к щеке свою ладонь. Шмыгнула носом: — За что? Что я… — Я же сказала — не играй со мной. Не придуривайся, Амнелл. Я знаю, кто ты. И ты знаешь, кто я. — Нет! — выкрикнула. И тут же получила вторую оплеуху — на другую щеку. Черт, этого Кэлен не ожидала. Не ожидала, что ее будут бить! — Я не знаю!!! Не знаю, кто ты! Что тебе нужно??? — Не знаешь? — она вдруг вскочила на ноги, рывком потянула за что-то, и что-то врезалось в горло Кэлен, заставляя поднять голову, а затем и вовсе — подняться. Ошейник? На ней, на Кэлен Амнелл, аристократке, светской даме, уважаемом специалисте — ошейник? Возмущение вспыхнуло и погасло, сметенное новой волной боли: зеленоглазая ударила в солнечное сплетение, сильно, так сильно, что у Кэлен остановилось дыхание и в глазах потемнело, натурально. Господи, это не фигура речи! Похитительница, эта фурия, ослабила поводок, и Кэлен рухнула на колени, хватая ртом воздух в тщетных потугах наполнить легкие… Вдохнула, наконец, с хрипом, со всхлипом, с собственными слезами, что уже катились градом, оседая на губах: — Неее… не знаю! — Тхе… — фурия снова присела на корточки перед ней. — Актриса. Ну, мне говорили, что ты хорошая актриса. — Кто говорил? О чем ты? Я ничего не понимаю… Что тебе нужно от меня? Деньги? Ты получишь, сколько захочешь! Зачем бьешь? — поводок — цепь, тонкая, металлическая, — еще ослаб, и Кэлен опустилась на бедро, чуть согнувшись, прижав ладони к животу. — Ладно, — зеленоглазая усмехнулась. Взяла Кэлен двумя пальцами за подбородок, жестко, подняла ее голову, заставляя смотреть в глаза. Уставилась своими ледышками, нагоняя жути: — Хочешь играть? Ладно. Я — Кара Мэйсон. Мою семью убили. Расследование спустили на тормозах. Виновного не нашли. Убийцу покрывают, не говорят, кто он. Но — это знаешь ты. Ты, Кэлен Амнелл, знаешь, кто убил мою семью. И ты скажешь мне это. — Нет, — Кэлен выдохнула это едва слышно. — Нет! Ты ошибаешься. Я не знаю… Господи, да откуда мне знать? Я тебя впервые вижу! Я ничего не знаю!!! Знает. Она была там, пять лет назад, в той машине, в том «Хаммере», буквально впечатавшим в бетонный отбойник малолитражку семьи Мэйсон… Три человека, что были в ней, погибли на месте. Мужчина и две женщины — одна старше, вторая намного моложе. Видимо, отец, мать и сестра этой самой… как её, Кара? Да, Кары. Они погибли. А Кэлен и её спутник отделались легкими ушибами. И уехали, даже не посмотрев, что там с ними, с этими людьми в этой машине. Кэлен и её спутник были пьяны. Но — они богаты. Нет, не просто богаты, а неприлично, чудовищно богаты. И потому — неприкосновенны. Да, Кэлен знает, кто убил семью этой Кары. Кэлен была в том «Хаммере». Она знает, кто сидел за рулем. Но — не скажет. Не скажет, потому что уже прочитала приговор — не только убийце, но и себе! — в жутких зеленых глазах. И поняла, что будет жить только пока молчит. И потому Кэлен отчаянно мотала головой, повторяя снова и снова:  — Нет! Нет, ты ошибаешься. Я не знаю! Не знаю! — Знаешь, — мучительница выплюнула это яростно, ударила Кэлен в грудину, заставляя снова задохнуться, закашляться. — Знаешь. И скажешь, — удары посыпались один за другим. Била Мэйсон умело: больно, точно, сильно — но так, чтобы ничего не сломать. Не убить. И Кэлен кричала, извиваясь, пытаясь закрыться от беспощадных кулаков, кричала, захлебываясь болью, криком, страхом, слезами, кровью и соплями из разбитого носа. Кричала непритворно, не наигранно — какие, к черту, игры, если боль — настоящая, и страх, нет, ужас — настоящий! 2. В первые дни — впрочем, Кэлен не знала наверняка, дни это были, ночи ли, а может, и вовсе одни сутки, растянувшиеся на бесконечные мучительные часы — в первые свои появления в подвале Мэйсон только била её. Била, пытала и спокойно, методично, терпеливо задавала свой вопрос: — Кто их убил, Амнелл? — добавляя иногда странное: — Она сказала, ты знаешь. — Кто она? — хрипела тогда Кэлен. — Кто тебе это сказал? Вот у нее и спрашивай, откуда она это взяла! А я не знаю, не знаю, не знаю, кто убил твою семью, Кара! — и плакала, выдавливая сквозь слезы — нужно ведь добиться, чтобы похититель увидел в тебе не объект, а субъект, не так ли? — Ты можешь убить меня, Кара… но все равно не получишь ответа. Я не знаю, поверь! Мэйсон не верила. Мэйсон никак не желала видеть в Кэлен «субъект». Мэйсон ухмылялась и, отцепив от кольца в стене цепь, тащила Кэлен в душ, смотрела, как та смывает с себя пот, слезы и сопли, затем возвращала её обратно, на подстилку, приковывала и уходила, выключив свет. Кэлен оставалась в темноте. В темноте, тишине, покое. В безопасности. Относительной безопасности, если честно. Ибо стоило убраться из подвала демону-Мэйсон, как на Кэлен Амнелл набрасывались, выползая из дальних мрачных уголков её души, собственные внутренние демоны. Мысли. Страхи. А главное — непонятные и оттого пугающие желания. В том, что она, Кэлен Амнелл, аристократка, светская дама, красавица, умница, а вдобавок и мечта чуть ли не большинства лиц мужского пола на этой планете, хочет… Кару Мэйсон, Кэлен призналась себе довольно быстро. Ну, а какой смысл скрывать от себя этот факт? Хочет. Жаждет. Вожделеет. И с каждым новым появлением мучительницы желание лишь усиливается. И пугает Кэлен. Ибо она никак не может понять, что это такое, черт возьми? Стокгольмский синдром? Да ладно, он не развивается в такие сроки. Тогда что? Оставшись одна, в темноте, тишине — в безопасности — Кэлен размышляла. Искала свой ответ. Что с ней такое? Что происходит? Что это за странное влечение, все больше похожее на манию? Влечение к женщине. Вожделение — к женщине. Да, красивой, да, возбуждающей — но ведь к женщине, к женщине же! Отвратительно. Всю свою предыдущую жизнь Кэлен считала, что это отвратительно — не вообще, а для нее. Не понимала она таких желаний. Таких отношений. Нет, не осуждала. Но для себя не рассматривала. Себя представить с женщиной не могла. Отвратительно. Это высокомерно-ханжеское «отвратительно», кажется, влилось в Кэлен с молоком матери. Оно не звучало, но — незримо и негласно — витало в семье, в окружении. Этим «отвратительно» был пропитан воздух вокруг. И Кэлен никогда не ставила под сомнение это самое отвратительно, никогда даже не задавалась вопросом — а, собственно, почему? Отвратительно и все. Точка. И вот, пожалуйста, её саму влечет к женщине. Красивой и странной. И — совершенно, абсолютно сумасшедшей! А это еще более отвратительно. Секс с психически больным человеком — это же как… ну, как секс с животным. Так ведь? Или, что уже совсем за гранью добра и зла, с ребенком. Дважды, нет, трижды отвратительно! И видимо потому так… заманчиво. Так сладко. И так пугающе. Наверно, именно из этих размышлений начал зарождаться ее план… Поначалу — лишь смутной, иллюзорной, неоформленной идеей.