Зимняя прогулка

— 34 дня. Прошло уже целых 34 дней, как я приехал сюда и каждый день приношу тебе цветы. Прости меня, прошу. И если простишь, подай знак. Евгений прежде не верил ни в предсказания, ни в жизнь после смерти. Даже тот сон с Ленским 3 года назад он оправдывал расстроенными нервами. Однако он здесь вновь, перед его могилой, просит о прощении. Не ожидая ответа, не надеясь на чудо, он разговаривает с пустотой, надеясь на невозможное. Идти просить прощения, заранее зная, что не получишь. Может быть, это глупо, но должен ведь человек хоть куда-то идти. 34 дня. Несмотря на невообразимую скуку, эти дни смешались в памяти Евгения в один. Из раза в раз каждое утро он приходил к могиле с новым букетом цветов, заранее зная, что, проведя здесь около часа или двух, уйдёт, ничего не добившись. Но всё же, может, сегодня… Нет, ничего. Прошло два часа, Евгений спустился с холма, сел на коня и умчался к себе в поместье. Минуты рождали часы, а скука одолевала всё сильнее, однако Евгений ни за что бы сейчас не поехал в Петербург. Он уже перечитал около десятка книг, иногда выезжал на прогулки на коне, иногда спал. Так и сейчас, сидя за одной из нуднейших книг (Зачем он её вообще купил?), Евгений погрузился в сон. Он шёл на бал в какой-то знатнейший из домов, хотя как ни силился, не смог вспомнить чей и где он такой вообще видел. Как только он зашёл внутрь, ему предстал восхитительный бальный зал: просторный в золотых и белых тонах и выполненный в стиле барокко. Играла прекрасная музыка, однако почему-то никто не танцевал. Как ни странно, все гости разошлись по стенкам, смотря на него и как будто давно ожидая его прихода. Так вся середина зала была свободна. Евгений снова осмотрелся и несколько неуверенно пошёл ближе к середине, когда увидел, как гости расступаются впереди, пропуская кого-то. Этот человек вышел из толпы, Онегин остановился и, узнав в нём Ленского, прикрыл глаза и сглотнул. Синий сюртук, чёрные волосы — это он сейчас видит. Белый снег, красная кровь — это он вспоминает. Они оба застыли в волнении, не спуская друг с друга глаз. Когда Онегин сделал шаг назад, Ленский тут же сорвался с места прямо к нему. Секунда, и Владимир уже обнимал того. Онегин был в ступоре, он хотел что-то сказать, но не знал что и как; хотел что-то сделать, но опять же незнание совершенно охватило его. Ленский видел это, немного посмеиваясь от его замешательства. Он посмотрел Евгению в глаза и нежно произнёс: -Я скучал. Я думал, ты больше никогда не придёшь. -Разве ты не видишь будущее? — Онегин сразу вспомнил во всех подробностях его предыдущий сон, отвернув голову от мёртвого поэта и боясь увидеть рану того. -Только после самой смерти и то не на далёкое время. -Что… Что мне следует сделать? — этот вопрос совершенно насмешил Ленского; однако Евгений сейчас действительно боялся даже вздохнуть поглубже. Владимир выпустил его из объятий, отошёл на пару шагов и сказал: -Прежде всего, посмотри на меня. (Онегин с усилием повернул голову) И пригласи меня на танец. Ведь ты говорил, что в таком моём костюме (он немного покрутил корпусом из стороны в сторону) ты бы пригласил меня. Евгений хотел сначала расспросить его о том, что происходит и где он находится, однако решил, что успеет сделать это, когда они начнут. Пытаясь выглядеть невозмутимо, он поборол свои страх и нерешительность и, протянув руку, пригласил Владимира на танец. Музыка заиграла громче; они единственные закружились. Ощутив, что до конца отвечает за свои мысли и действия, Евгений начал расспрашивать Ленского, шепча тому на ухо:  — Что происходит? -Мы танцуем вальс, — невозмутимо отвечал Владимир с интонацией, намекающей, что Евгений и сам бы мог догадаться; так он отвечал и на последующие вопросы. -Почему другие не танцуют? -Они не хотят. -Где мы? -На балу. -Я сплю? -А как ты думаешь? -Владимир, сжалься надо мной. Я ничего не понимаю. Ленский лишь прижался к нему ещё сильнее, поцеловав того в плечо. Тогда Евгений, так и не получив внятных ответов, окончательно успокоился и сам всё понял. Взгляд его стал теплее и добрее, и Евгений в ответ поцеловал макушку поэта. -Значит, не надо ничего понимать, да? Так даже лучше. Без устали они проходили танец за танцем, здесь не было установленного порядка: вальсы, экосезы, кадрили, котильон, полонезы; порою они и сами не понимали, что именно это такое, ведь музыка игралась без разбора. -Это что? — прислушавшись к новой мелодии, нахмурился Евгений, — это романс Глинки? Я слышал его только в исполнении мужчины и женщины. -А я слышал в исполнении двух мужчин, — поджав губы, сказал Ленский. -Да-к как же под это танцевать? -Как получится, — смеясь, отвечал юноша. Увлёкшись танцем, они уже не замечали ничего вокруг, кроме друг друга. Не заметили и, как к танцам присоединились другие гости. С каждой минутой Владимир всё сильнее расцветал в своей любви: щёки покрылись очаровательным юным румянцем, глаза блестели, а губы лепетали какие-то нежности, которые не мог разобрать даже он сам. Души мёртвого поэта и пропавшего человека сливались, наполняя друг друга и растворяясь. Через ещё несколько танцев они покинули бал. Владимир, не отпуская руку Онегина, всё вёл того куда-то. На улице гулял мягкий морозный ветер. Скамейка, большие кусты белых роз возле, небольшие чёрные перила и прекрасное чёрное озеро. Лунный свет стелился по водной глади, создавая ощущение ледяной корки. Юноши молча смотрели на это, не отрывая взгляда. Время остановилось, вокруг была абсолютная тишина, ни одной живой души, кроме них. Владимир опустил взгляд, вновь посмотрел на луну и почти шёпотом начал читать своё стихотворение. Онегин сразу узнал его: не раз и не два он перечитывал стихи Владимира. Евгений молча слушал, корпусом поворачиваясь к Ленскому, делающему то же. Тот замолчал, Онегин тыльной стороной ладони погладил по его щеке (тот в ответ подставлялся его руке). После чего уже внутренней стороной положил ладонь на щёку, немного глубже зарывшись в растрёпанные длинные чёрные кудри пальцами и большим \ проведя по губам. Глаза в глаза медленно оба они потянулись друг к другу, сойдясь в поцелуе. Нежно и бережно целовал Евгений, рукой поглаживая локоны Владимира, без напора проникая языком внутрь и поглаживая им чужой; тогда как Ленский лишь подчинялся и таял, закрыв и закатив глаза; душа его горела от счастья, разум был затуманен, а ноги подкашивались, и он стоял лишь потому, что корпусом наклонился на Онегина. А в начале вечера он был уверен, что держит ситуацию в своих руках, однако сейчас он был опьянён. Когда они разорвали поцелуй, у поэта вырвался короткий стон; руки его ослабели, но он всё пытался сильнее их сжать. Их лбы соприкоснулись. Сон заканчивался. -Прости меня, — произнёс Евгений. -Я люблю тебя. Евгений проснулся, но не спешил вставать; глаза его увлажнились. Он пытался перевести дыхание, но сердце рвалось из груди так громко, что Онегин отчётливо это слышал. А Евгений всё же безумен, или только что сошёл с ума. В голове туман, а в теле тяжесть. Он проснулся, наконец. Он пришёл на могилу в последний раз и почувствовал, что его здесь больше нет. Через три дня Евгений подал своё поместье на продажу и уехал. Здесь не осталось ничего.