I've seen it all. There is no more to see.

      Эта ночь была необычайно тиха.       Он уже и не помнил, когда в последний раз слышал подобную тишину. Возможно, чувства подводили, а возможно приближалась гроза.       Глаза рассматривали причудливые фигуры в пляске ясного пламени, взметнувшиеся к небу искры, что теперь заменяли звезды, но подобно же им гасли. Жар от ночного костра приглашал придвинуться ближе, зазывал послушать свои древние сказки, и этот огонь сжигал каждую историю дотла, с каждым разом воскрешая ее в своей бешеной первобытной пляске. Гарри любил огонь. Он был теплым, живым, настоящим. Единственным в той же мере непостоянным, что и вечным. Он мало встречал подобных ему явлений. Все безвозвратно уходило в прошлое, и даже навеки погаснувшие на небе звезды ушли.       Юноша растянулся возле своего преданного друга — огня, и закинул руки за голову. Его взгляд скользил по черному глубокому небосводу, что заманивал в свои темные воды, обещая поглотить каждого, кто хоть на секунду окунется вверх. Рука потянулась к остывшей Вселенной, погружаясь в это мертвое черное озеро, в котором уже не разожгутся новые звезды. Можно было представить, как летишь в эту бездну безвременья без надежды вернуться назад. И Гарри раз за разом мечтал, что упадает туда, раскрыв руки навстречу вечности. Но вечность давно забрала его в свои объятия. Похоже, она забывает о каждом, к кому прикоснулась. Или же даже сама вечность давно мертва?       Солнце погасло ту самую вечность назад, похоже, забирая ее за собой. Гарри помнил тот день. Когда на Земле еще оставались люди, когда в мире существовала цивилизация, солнцу предрекли уничтожить своей смертью ближайшие планеты. В то время юноша еще боялся умереть. В то время он еще был обласкан вечностью. Но время уходило, и он отчетливо понимал: совсем не плохо быть уничтоженным в этом пламени, уйти вслед за звездной пылью, быть отправленным к каждой звезде, стать частью этой вечности, а не ее рабом. Время уходило, и он наблюдал за постепенно гаснущим солнцем, блеклой луной, уходящей в небытие цивилизацией. Некогда ясные светлые дни превращались в бесконечные тусклые вечера, окрашивая небосвод в цвет раскаленного металла, служа болезненным напоминанием об ином алом цвете. Об ином. Не забытом.       Гарри может в эту самую минуту, прямо сейчас, закрыть глаза и погрузиться в это красное море, в эту кровь, в эту разорванную душу.       Люди уходили в лету, медленно засыпали. Заканчивались войны, а страны одна за другой гасли, подобно свечам на ветру. Человек из состояния творца переходил в состояние созерцателя, с сонным безразличием наблюдая гибель своего рода. И Гарри бродил по уснувшим городам, которых еще не затронул песок времени. Люди не обращали на него внимания, они больше ни на что не обращали внимания. Весь мир стал его могилой, последним надгробием без эпитафии. Звезды гасли.       Его тропа заросла травой. Она была почти по пояс. Если бы солнечные лучи могли спеть ей колыбельную, то она обернулась бы золотистым морем, в котором можно с чистой душой утонуть. Гарри любил олицетворять все, что осталось с ним, с морем. Даже воспоминания. Море.       Море. Море. Море.       Бескрайнее, безмерное, что раньше хранило в себе отражение звезд и луны.       Этому миру навсегда уготовлена тьма. И чернота была морем, что поглотила в себе тех, кто посмел остаться. Задержаться на мгновение, пропустить свою станцию, свой поезд, что увез бы усталых путников прочь. Туда, где им светило бы новое солнце. Туда, где осталась жизнь. Туда, куда ушла Вечность, позабыв тех, кого когда-то пригрела в ласковых объятиях. И с погасшим солнцем замерло время. Последние вечера, длившиеся по двенадцать часов, были билетами. Гарри наблюдал, как человечество готовилось к последнему сну, подставляя лица последним лучам, что пели колыбельные своим потерявшимся детям. Они ждали слишком долго. И Вечность позволила им уйти. Это была неспешная смерть, без горечи и страдания, без кровопролитных войн, без несправедливости и болезней. Они исчезали в расплавленном золоте, улыбаясь и засыпая.       Гарри наблюдал за последними сонными жителями земли, наблюдал издалека, боясь, что колыбельная утянет за собой, прямо в объятия раскаленного металла — угасающего солнца. Птицы уже не пели в рощах, не было видно легкокрылых бабочек. Ветер стихал, и скрип старых лип замолкал навечно.       Все уходило.       Гарри оставался.       Это было странно. Не с чем сравнить. Земля остывала слишком медленно — угасшее солнце вытолкнуло свое последнее тепло, позволяя оставшимся на Земле детям понежиться в темноте, словно ленивые кошки, растянувшиеся на полоске солнечного света у приоткрытой двери. Перед тем, как погрузиться в еще более вечный холод.       Гарри чувствовал приближение этого холода с каждым днем все острее. Совсем скоро юноша окажется закованным во льдах, где и встретит свой последний сон. Он не умрет. Но и не проснется.       Магия исчезла из мира раньше, чем он начал засыпать.       Его тропа заросла травой. Но он сможет отыскать ее даже с закрытыми глазами. Даже в этой вечной темноте, в этом черном спокойном море. Ветер стих уже давно, как и его волны. Трава перестала шелестеть своими увядающими водами, а деревья медленно иссушались, некогда прекрасные, но уже давно мертвые. И его путь сопровождался тихим шелестом, безмерным шипением морского прибоя, что тысячи лет назад разбивался о скалы, крушил берега. Сейчас он остался последним ярким воспоминанием, единственное место, где прибой останется жить. Гарри водил рукой по высохшим травинкам, поглаживая недвижные воды, в надежде утонуть в них. И шел дальше. Всегда дальше.       Всегда во тьму.       Многие города уже давно исчезли пылью. Еще до того как погасло солнце и навсегда стих ветер, они медленно уходили под землю, обращались в прах. Но теперь они застыли молчаливым постоянством, храня великую тайну, что когда-то были живыми. Гарри подходил к мертвым изваяниям истории и обнимал холодные уснувшие камни, прижимаясь к ним, вслушиваясь в тихий шепот — их непрерывную историю. И Гарри внимал, ведь больше некому сохранить в себе эти печальные рассказы. И он слышал. Действительно слышал. Детский смех, чей-то усталый кашель, ворчание старушек за утренним кофе, повседневную суету — самое ценное, что у них осталось. Не пышные праздники, не шумные победы, а именно тихая жизнь, что протекала сквозь них. Постепенно и этот шепот стал стихать. Как бы юноша не прислушивался, камни замолкли навсегда. Их время ушло.       А Гарри оставался.       Он помнил их. Каждого. Иногда они навещали во снах. Садились рядышком, прижимались к холодному надгробию и разговаривали. Гарри слушал эти тихие речи, олицетворяя их со сказками гаснущего костра , с шепотом морских глубин. Их руки обнимали, а губы продолжали улыбаться. Гарри помнил их голоса. Самое яркое, что он запомнил — голоса друзей. Он пережил их. Пережил их всех. Похоронил, уложил спать под холодную землю, в которую ему никогда не лечь. В укромном уголке покинутого богом мира было их кладбище. Усыпальница. Но к тому месту больше не ведет ни одна дорога. Затерянные в вечной темноте и постепенно угасающих воспоминаниях, их песни достигают самого конца времен.       Гарри прикладывает ухо к земле.       Они шепчутся с ним оттуда.       Дороги всегда вели к одному месту. Гарри всегда находил свои дороги. А они всегда находили его. Что-то неизвестное и печальное тянуло идти дальше, во тьму времен, забирая по пути остаток прошлой жизни. Больше ничего не было. Все рассыпалось прахом, даже собственная память уже больше напоминала пыль.       Пыль.       Гарри остановился. Он поднял голову вверх, поддавшись щемящему чувству настигнувших воспоминаний. Призрачный запах озона на языке. Как наяву он ощутил прохладный весенний дождь, прозрачные теплые капельки стекали по лицу, пропитывали одежду, приглаживали вьющиеся от влаги волосы. Детвора бежит прочь под строгим взором своих родителей, небольшие рытвины наполняются сверкающим серебром, от всего исходит отражение серого дождливого неба. И этот запах свежести, свободы, долгой дороги.       Гарри никогда не забудет запах пыли после дождя.       Его тропа заросла травой, но он продолжал следовать по ней. Совсем скоро все его дороги сойдутся в одну единую, словно поток реки, что собирает горные ручьи в свои спешащие прочь воды. И верно: дорога расширяется. Впереди видны горы. За ними покинутый дом.       Они кажутся огромными покрывалами. Бывало ли у вас такое чувство, что гладкий склон и низина гор похожи на простынь? На которую хочется, раскинув руки, прыгнуть, погрузиться в эту прохладную ткань горного цветения трав. И это тоже пробуждает воспоминания. Гарри часто просыпался рано утром, смакуя остатки какого-то светлого, но грустного сна, что был забыт с каждым пробуждением. Прохладное одеяло, настежь распахнутое окно, и весенний теплый ветер мерно раздувает прозрачные шторы. Солнце светлое, живое, настоящее, и ему поют дневные птицы, тянутся цветы, блестит своим серебром вода. Время, когда все были живы, напоминало теплое весеннее утро. И тогда все только начиналось. Строились новые города, рождались люди, пели птицы, и все были счастливы жить. В деревнях дневному светилу пелись песни, что сливались со стрекотом насекомых. Этот стрекот у Гарри ассоциировался с летней жарой. Когда даже воздух плавится, окрашенный в золотисто-желтый цвет. И все были счастливы. И все были живы.       Гарри не ощущал течения времени. Человеческие часы давным-давно перестали тикать, ночь уже не сменяется днем, и все пространство застыло навсегда. Времени больше не существовало.       За горами был разросшийся лес, который даже после стольких лет продолжил свое существование. Конечно, старые деревья, с которыми был знаком юноша, давно обратились в прах. Поколения сменяли друг друга, разрастаясь, укрывая собой самое дорогое, что было у Гарри. То, куда вели его все заросшие мертвой травой тропы, куда он всегда возвращался.       Домой.       Вслушайся в дыхание ночного костра, усталый путник. Присядь на дорожку, вытяни усталые ноги к огню. Обрати взметающиеся ввысь искры звездами, назови каждую планету новым именем. Ведь они все еще там, в темноте, падают в мертвый космос вместе с тобой. И тогда ты сможешь услышать тихий шепот. И тогда огонь расскажет одну из своих историй. Вряд ли ты поймешь его язык, вряд ли его история вообще состоит из слов. Но там будут все, что ты помнил. Все, что продолжает жить в твоих воспоминаниях и сейчас. Детский смех, запах пыли после дождя, эти заросшие травой тропы.