Дом.
30 декабря 2016 г., 13:36
Если непостоянство — великая в мире блажь, то о каком счастье идет речь?
Гарри тянулся ко всему изменчивому, тогда как сам застыл несокрушимым монолитом воспоминаний. Он находил увядание. Но и это можно отнести к непостоянству, последнему непостоянству этого мира. Даже огонь повторялся в своих танцах. Даже его искры раз за разом составляли идеальную карту небес, создавая некогда яркие звезды. Гарри узнавал каждую из них. Его память напоминала переполненный сосуд, старую палитру, на которой неряшливый художник смазал все ее составляющие в единую грязно-бурую смесь. И она застывала на ней, перемешенная и искаженная от своих первоначальных цветов. Боль и счастье, мир и войны, незнакомые лица и родные голоса — все сливалось в единый комок из громких звуков. Разворошить такой — и сам забудешься сумасшествием. Быть бессмертным невыносимо скучно. Сколько еще подобных клубков придется разрушить, чтобы спасти забывающий разум?
У него не было дома. Уже давно. Гарри сомневался, что от Хогвартса остался хотя бы камень. Магия ушла из мира, оставив стены замка без защиты. Многочисленные войны, что сотрясали землю, мало сохранили родного. Тропы остались. Воспоминания остались. А дома больше нет.
Когда-то он радовался своему бессмертию. Не сразу, по истечении многих лет, когда боль от самой страшной потери притупилась, когда новые воспоминания, словно плющ, перекрыли мертвых друзей, юноша научился жить дальше. В те времена он все еще называл свое состояние жизнью. В те времена было столько всего неизведанного, непонятного, того, что никогда не видел, не слышал, не знал. В те времена бессмертие было подарком. И Гарри с неугасающим голодом поглощал новый мир, путешествуя, познавая его, впитывая каждой клеточкой тела. И верил, что так будет вечно. Что Земля сохранит себя на целую вечность, переживет его, наконец, подарит избавление. Но вечность прошла, оставив за собой неясные монументы прошлого, переполненную память и последнего блуждающего странника.
Огонь. Самое яркое, самое яростное воспоминание. Оно стало началом его конца. И память все еще содрогается в его разрушающих потоках, воспаляя самые глубокие никогда не заживающие раны. Но он продолжал поддерживать жизнь. Не позволял серой апатии захватить его, окончательно превратить в каменный памятник древности, какие еще оставались на земле, покрытые пылью, испещренные трещинами, застывшие в своем мертвом молчании. Они уже не споют песен, не расскажут сказок, не составят карту небес.
Было нечто магическое в пламени костра. Нечто прекрасное, но в той же мере отвратительное. Как можно любить свою погибель? Как можно любить источник своей боли? Гарри знал. Это не было его выбором, но стало судьбой. Пламя поглотило его чувства, сжигая их во всех своих смыслах. Каждый раз, разжигая свою боль в одиноком туманном поле, Гарри вспоминал. Слушал. Рассказывал. Воскрешал себя вновь и вновь, и его боль служила маяком в темноте вечности, подобно разжигающему ее костру. Они сжигали друг друга в его воспоминаниях раз за разом. Старые шрамы болели. На теле. В сердце.
Его путешествие не было замкнутым цикличным кругом. В укромных уголках оставались маленькие лодочки, на которых он неспешно пересекал океанские воды. Весла с тихим скрипом рассекали недвижную гладь, что когда-то была наполнена приливами, отливами, прозрачными волнами. Больше не было ветров. Больше не было изменных непостоянств. Кроме маленькой лодочки, что время от времени переплывала черные зеркальные воды. Интересно, это море отражало погибшую Вселенную или наоборот?
У него не было дома. Вечный скиталец в этой черной мертвой пустоте, в этой тишине покинутого всеми мира, в этих дорогах, что Гарри создавал самостоятельно. Холодно. Пусто. Одиноко.
Нужно ли было продолжать странствие? Оставлять свое имя неизменным, если его больше никто не окликнет, не позовет, не ответит? Нужно ли было продолжать существовать? Вечность отобрала все. Остался лишь огонь и холодная гладь неподвижных морей. Так почему бы не сохранить собственное имя? Оно тоже неизменно. Еще один каменный монумент, скорбный плач по прошлой жизни.
Иногда в нем пробуждались иные воспоминания. Отличные от знакомого жара пламени. Теплые руки, что обнимали его, любящие улыбки и звонкий смех. Боли помнилось меньше. Нет, не так. Она была одна, самая главная, самая значимая. Монолитная и единая в своем горе. Она никогда не уходила. Она никогда не забывалась. Она самым ярким пламенем выделялась на фоне грязно-бурых цветов. В угасшем мире больше не было иных занятий. Бродить по собственным воспоминаниям, по этим заросшим тропам, видя в пустоте покинутых земель призрачные очертания прошлого. Иногда он подолгу останавливался на одном месте, погружаясь в пучину собственного сознания. Он научился абстрагироваться от реальности. Разум открылся в новом свете — все равно что магический омут памяти, где возможно все. Каждое робкое желание, каждая глубоко спрятанная мечта. Где можно проживать свои дни заново, вновь и вновь, отдаваясь счастливым, но давным-давно утраченным мгновениям прошлой жизни, где все были живы. И тогда он сам становился живым. Не призраком, что сохранил плоть, не блуждающим странником, не последним человеком на Земле. Иногда он разговаривал. Сам с собой. Хриплый тихий голос звучал в этой пугающей тишине робко, неуверенно, неправильно. В ставшей привычной пустоте не было место посторонним звукам. Вселенная молчала, замолкал и Гарри.
Осознание своей причастности к единому целому пришло лишь спустя многие тысячелетия. Гарри отождествлял свое существование с отдельно взятым эпизодом, слишком неправильный для всего проходящего, слишком далекий от уже ушедшего. Все имело свой финал, все, кроме него самого. Как огонь на снегу. Как лед на солнце. Он понял свою ошибку слишком поздно. Когда уже не мог извиниться за свою горячность перед учеными мужами, с кем он неоднократно спорил. У него не было дома? Вот, в чем ошибся Гарри. Вот, из-за чего не мог остаться среди людей много лет назад, из-за чего обрек себя на вечное одиночество. Но теперь с этой пустотой ничего не исправишь. И эта ошибка, одна из многих ошибок, была самой страшной. Разве у него не было последнего пристанища? Только под конец времени усталый путник понял, что вся Земля являлась его домом.
Понимание приходило не сразу. Мысли текли медленно, подобно жизням старых древ — спешить уже некуда. Существование юноши напоминало полусон-полуявь, где все грани стерты, где и не разобрать, на каком моменте ты забылся сном, а на каком проснулся. Быть может, погибший мир — его кошмар? И абсолютно черное небо ему мерещится? И рассыплется сладкой негой поутру, пробуждая до этого спящего мальчика в новый день, где все еще светит солнце? Быть может, он вовсе и не вечен? О, Гарри многое бы отдал за один единственный день, где он был бы жив. За один единственный день его прошлого. Он променял бы его на вечность без остатка. Без раздумий. Обернул бы бесконечные годы скитаний долгим беспокойным кошмаром. Но это не было забвением, ночным бредом. Угасшая Земля являлась реальностью. И живым мальчик уже больше не проснется.
