I've seen it all. There is no more to see.

— Я удивлен. Мне казалось, что ты отрицаешь человеческие чувства. Тогда почему ты здесь? Решил стать свидетелем нашей гибели? Гарри разглядывал старика, не испытывая никаких эмоций. Он и сам не знал, зачем пришел. Словно внутренний компас дал сбой в привычном вращении стрелок, словно сработал некий магнит, притянув блуждающее постоянство к последнему увяданию. Старик не смотрел в его сторону, его мутные серые глаза устремлены на затухающее солнце. Юноша медленно подошел к последнему человеку на земле, присаживаясь на потускневшую от времени лавку. Облупившаяся краска уже не нуждалась в срочной реставрации или немедленном уничтожении, в этом мире больше никому нет дела до навеки застывшего прошлого. Сухие листья неслышным шепотом осыпались на пустынные земли, закрывая покинутые одинокие дороги. Город за спиной казался никому не нужной фотографией, безжизненный, навсегда немой.       Гарри посмотрел на тусклое красное солнце, что ложилось кровавой краской на уставшую планету. — Ты только посмотри. Это прекрасно, — старик улыбнулся. — Мы исчезли, а оно все еще продолжает дарить тепло. Жаль, что я уже не смогу проводить нашу звезду с надлежащим уважением. Жаль, что не захватил с собой краски. Юноша мысленно согласился с человеком. Этот момент стоило запечатлеть в новом предании, разрисовать пустые мосты и придать четкие грани печали. Но это восхваление было бы бессмысленным, бестолковым. Бремя искусства отдано человеческим сердцам, а не остывающим пустым городам. Песни уже некому слушать. Старик печально вздохнул, а его безмолвный спутник конца ответил мысленным согласием. Да, за прожитые на земле века у него накопилось немало горестных вздохов, но умирающее солнце вряд ли оценит эту скорбь. — Когда я был маленьким, легенда о бессмертном безымянном страннике вдохновила меня оставить родной дом и отправиться в путешествие ради встречи с тобой. Ты был моим кумиром. Я потратил целую жизнь на твои поиски, даже задержал время своего последнего сна, похоронив всех своих друзей. А ты выбрал момент моего последнего бодрствования. Если бы я знал, что встречусь с тобой только в конце времени, не тратил бы столько сил на бессмысленные поиски безымянного хранителя. Гарри посмотрел на испещренное морщинами и старческими пятнами лицо. Не так он представлял последнюю человеческую жизнь. В обыкновенном старике не было ничего героического, что могло бы породить достойный романтический финал для жизни. Какая красота в умирающем старике? Какая красота в увядающем солнце? Люди привыкли придавать всему излишнюю красочность, восхвалять сражения, причислять своих героев к непогрешимой святости. Люди, как оказалось, до конца своих дней придерживались этого максимализма, и даже свою гибель украсили красивым словом "засыпание". — Время жизни подошло к концу, — тихо ответил Гарри. — Я провожу тебя в последний путь. — А кто проводит тебя? Ты всегда оставался последним. В мертвых городах или войнах, ты являлся заключающим звеном. — Каждая история должна иметь достойный исход. Даже разрушенный дом нуждается в похоронах. — И ты собираешься похоронить целую Землю? Именно в этот момент, именно в эту секунду он осознал смысл своего одинокого странствия. Он бежал от дома, он блуждал в поисках дома, но за все эти бессчетные годы не понял абсолютно ничего. Старик назвал Землю его домом. В этом и был печальный исход его поисков. Потому что этот дом уже будет не с кем разделить. — Все рано или поздно исчезнет в темноте забвения. Мертвым безразличны пышные проводы. — Но они небезразличны живым, — старик грустно улыбнулся. — Могилы нужны провожающим, мы делали надгробья для самих себя. Мы увековечивали собственную печаль и обозначали место нашей скорби. — В моей голове очень много могил. Мне необязательно высекать на камне чужое имя, чтобы помнить. — В твоей голове, должно быть, целое кладбище. Будет ли мне место в этой галерее чужих судеб? Этот день особенный даже для такого, как ты. Больше некому задать вопрос, больше некому будет ответить. Отпускай мертвых, по ним уже не будут плакать, но помни живых. — Сколькими костями наполнена земля? Уверен, я пропустил куда больше, чем ты думаешь. Я не причастен к людским жизням, а они далеки от меня. Человечество умирало без моего участия, а их могилы останутся для моей памяти безымянными. Но там осталось место для самых близких. Их процент превышает допустимую норму. Я могу пересчитать их всех. Память тоже нуждается в похоронах. — Но не твоя, — старик прикрыл глаза. — Ты и есть память всего человечества. Ты станешь нашим надгробием. — Ты олицетворяешь последнее разумное существо с холодным камнем. Я не смогу высечь на себе эпитафию, это удел живых и провожающих. Это удел уходящих вдаль. Я же — остаюсь. —Даже покинутые города могут рассказать свою историю. А ты останешься слушать. Уверен, через несколько веков заговоришь и ты. — Я не привык раскрывать секреты. Гарри печально улыбнулся, разглядывая искрящуюся под солнечным светом воду. На Земле остался лишь вечный вечер. Воспаленный красный свет огненным маревом украсил последний людской сон. Прекрасная аллегория заката человеческого существования. Это было красиво. Подобная смерть была великолепной. Кажется, юноша начал понимать людской максимализм. — Ты мог бы отправиться с нами. Старик, наконец оторвал взгляд от печальной картины. Глаза странника отражали багровое солнце и могли бы внушать страх, если бы в них отразился и огонь. Но Безымянный больше походил на лед. Застывший и молчаливый, какой и станет Земля. Гарри медленно повернулся к последнему человеку. Он много раз размышлял над самоубийством. Кажется, он потратил на это несколько жизней. Каждый раз откладывая момент окончательного решения, поддаваясь одиноким всполохам любопытства. Люди продолжали с поразительным упорством цепляться за отпущенное им время, открывая новое даже в давно позабытом старом.       Странник с интересом тянулся к неизвестности, желая восполнить пустоту в сердце. Долгие годы ушли на изучение смерти. Люди просто уходили куда-то в пустоту, которая была недоступна бессмертному существу. Может, они потухали как спички, может, шли дальше. Его никогда не звали за собой. Его существованию завидовали, пытались повторить путь этого проклятия, но все дневники давным-давно обернулись пылью. Магия ушла. А секреты он хранит надежно.       Гарри с огромным изумлением ощутил боль. Во взгляде скользнула непрошеная беспомощность и горе. Слова человека задели нечто страшное, темное, скорбное. Давнюю мечту, тщательно оберегаемое им прошлое. Два старика с разным финалом. Один уходит в блаженную неизвестность, другой останется неодушевленной частью застывшего механизма, погруженного в вечное спокойствие и тишину. —Куда? — Жаль. Я-то думал, что успею до его захода. Скажи, не слишком ли много драматизма в моих желаниях? Гарри не ответил. Было бы неплохо перед своей смертью видеть это воспаленное солнце, а не мертвую тьму. Но старик не успеет дожить до восхода, не успел умереть до заката. Его время было на исходе, бессмертный научился чувствовать эти тонкие мгновения, отличные от человеческих часов на недолговечном механизме. Душа имела куда более точный расчет. На небе разжигались редкие звезды, что еще были видны из этой части галактики. Кто знает, может, где-нибудь там, в темноте бесконечной Вселенной, осталась жизнь? Остались теплые звезды? С Земли можно было наблюдать одну лишь тьму. — Присутствовать на собственных похоронах довольно неплохо, — продолжил тихо говорить человек. — Я устал. Мы все бесконечно устали. И я не должен чувствовать печаль, но она все равно есть. Мне хочется плакать. Я скоро увижусь со своей семьей, я удостоился чести стать последним человеком на земле, даже встретился с безымянным странником, который скрасил мои последние минуты. Но я все равно хочу плакать. Слова в пустоту. Они должны были коснуться смертного тела, человека, который смог бы их понять. Довольно бесполезное занятие — рассказ мотылька холодному камню. Вечность далека от хрупкой человеческой жизни, а бессмертному не понять печаль уходящих. Ценить жизнь могут лишь те, кто способен ее оборвать. Кажется, даже в затухающем солнце было куда больше человечности, чем в мерном и безразличном биении сердца молчаливого юноши. — Меня зовут Гарри. Это мое имя, — Гарри посмотрел на ночное небо, на котором застывали последние всполохи цвета. — Смотри, я только что раскрыл один из своих секретов. Старик тихо заплакал, спрятав лицо в ладонях. В смертях было что-то прекрасное и удивительное, в продолжении собственного пути. И он хотел бы разделить этот путь с кем-то родным, живым, бесконечно близким. С другом. Возлюбленной. Сыном. Не с монолитом прошлого, который останется в этой темноте навсегда. Одинокий путь в неизвестность страшил, но напитывал печальным спокойствием, ведь он уже на него ступил. Пора идти дальше. Всегда дальше. Это и есть удел человеческого существования.       Они не возвращаются.       Гарри продолжал смотреть на тусклые редкие звезды под аккомпанемент последнего человеческого вздоха. — Я бы тоже хотел заплакать, если бы мог, — пробормотал странник в пустоту, из которой его уже никто не услышит.       Когда земля поглотила безжизненное тело, а могила обрела свой надгробный камень, Гарри устало расправил плечи. Несомненно, этот закат останется в памяти столь же ярким, как и воспоминания о жизни. Юноша долго размышлял, сидя возле последней могилы, какой бы эпитафией вознаградить старика. Этот бессмысленный ритуал, кому он был нужен? Больше никто не склонится в скорбном плаче над умершими, больше никто не снесет цветов на могилу, никто не произнесет прощальную речь. Гарри уйдет прочь, в темноту, оставив это место. Может, лишь через несколько сотен лет он сможет вернуться в это место. Пути бесконечны, дороги всегда оставляют шанс на возвращение.       Гарри просидел до восхода солнца, погруженный в тягучие, словно густой мед, мысли. И звезда стала ответом. Солнечные лучи преподнесли на могилу огненные цветы, отразились на безликом сером камне выгравированной эпитафией. И это было куда прекраснее человеческого языка, куда торжественней прощальной речи. Пожалуй, это достойные проводы последнего человека.       Гарри поднялся на ноги и окинул взглядом окраины города. Камень, окрашенный в солнечный коралловый цвет, оканчивался нежным песком. Воды отражали болезненный холодный рассвет, лениво покачиваясь в безмолвном вековом танце, а полупрозрачная вода открывала вид на один из затопленных городов прошлого. Странник подошел к самой кромке, разглядывая мертвую пустоту синей глубины. Синий не всегда означал холод. А карминно-красный бесконечную ярость. Сейчас эти глаза обернулись пеплом самых тяжелых воспоминаний, от которых невозможно убежать. Лишь погружаться в эту болезненную пустоту далекого прошлого, от которого не спастись. Которого не исправить.       Гарри прикрыл глаза и рухнул навстречу ледяным объятиям мертвых вод, медленно опускаясь на одинокое дно затопленного города. Это была площадь. На странника смотрели черные провалы окон каменных зданий, где когда-то жили люди. Он помнил этот город. Помнил, когда тот еще был жив. Помнил этот каменный фонтан, обломки некогда прекрасного фонаря, что озарял мостовую в оживленные свежие ночи, наполненные россыпью искрящихся звезд.       Движения медленные, неторопливые. Гарри добрался до каменной скамьи с резным узором кленовых листьев. Он мог бы спуститься дальше, в глубь города, в глубь воспоминаний. Но воспаленное око умирающего солнца никогда не достанет мертвой тьмы затопленных руин человечества. Его прошлого. Заглядывать столь глубоко в себя было опасным. Грозило долгой комой, а он не мог пропустить эти последние светлые деньки. Отогреваться под тускнеющими солнечными лучами, перед тем как продолжить свой одинокий путь в темноте конца времен.       Над головой все еще виднелось солнце. Даже сквозь толщу воды.