Farewell to us

С тех пор как Фугаку Учиха стал медийной личностью, жизнь его семьи кардинально изменилась, превратившись в сплошное реалити-шоу. СМИ ходили за ними по пятам, исследовали их жизнь на предмет любых мало-мальски значимых новостей и расплачиваться за это приходилось всем домочадцам по-своему. Каждый из них старался не выносить сор из дворцовой избы, чтобы не радовать дежуривших в округе репортёров. Фугаку пришлось в срочном порядке подчищать свой жизненный путь – выводить деньги из тени, прощаться с некоторыми нерукопожатными партнёрами, отрицать с кристально чистыми чёрными глазами причастность к каким-либо заказным убийствам и курированию наркотрафика, проходившего через страну. Микото больше не могла спокойно выйти из дома – за ней следовала свита на полкилометра. Женщины красили волосы в иссиня-чёрный и заказывали в салонах красоты стрижку а-ля “Учиха-сама”, фасоны платьев, которые она носила, мгновенно входили в моду в обход виденью Милана и Парижа. Поначалу это смешило её: знали бы все эти её поклонницы, из какой грязи и нищеты её когда-то выдернул Фугаку; что закрытую одежду, по несколько штук колец на тонких пальцах и массивные браслеты на запястьях она носила, чтобы скрыть уродливые шрамы от укусов и когтей зверей; что в душе самой последней деревенской простушки было больше аристократизма, чем в Микото Учихе. Вскоре эта нездоровая популярность начала раздражать её, и больше всего ей претило, как эта известность сказывалась на Итачи и Саске. В первом случае она наблюдала возраставшую высокомерность и желание отдалиться от семьи, дошедшие до того, что письма из-за океана приходили всё реже и под конец перестали появляться на электронной почте совсем. Отправить Саске в детский сад не предоставлялось возможным – за ним шла такая же охота, как и за его родителями, поэтому он находился на домашнем обучении и только изредка посещал частную музыкальную школу. Её младший сын был её радостью, гордостью и отдушиной; ему она посвящала всё своё свободное от общественной деятельности время. С первых дней своей жизни он жил на два языка – в дополнение к родному старался говорить и думать на английском. Любимым его занятием было изводить репетитора, тщетно пытавшегося вдолбить в настырный учиховский мозг азы грамматики и лексический минимум. Сдувавшая с малолетнего эгоиста пылинки Микото наконец осознала, что из-за её потаканий его прихотям он рискует вырасти в редкостную сволочь, и пошла на хитрость. Всякий раз, завлекая его какой-нибудь интригующей историей, когда его внимание было полностью захвачено, она коварно переходила на чуждый ему язык, и всё, что было рассказано дальше, Саске мог только домыслить сам. Сначала он бесился и устраивал истерики, но вскоре перестал это делать, когда понял, что на мать они не действуют. Ирука-сенсей смог вздохнуть свободно, а Микото стала использовать этот трюк в тех редких случаях, когда нужно было переговорить с Фугаку или его подчинёнными о том, чего Саске было знать совсем не обязательно. Сынуля лопался от любопытства и страдал над учебниками, приближая тот день, когда смог бы войти в круг избранных Учих и стать соучастником тайного заговора по порабощению мира – на меньшее он не рассчитывал. Кроме этого с подачи Микото он плотно занимался игрой на фортепиано. Фугаку, памятуя о данном жене обещании, не вмешивался в процесс его воспитания, лишь иногда, услышав заунывные гаммы, закатывал глаза, удалялся в глубь дома и величал сына не иначе как “шарманщиком”, пророча ему ту же судьбу, что была у Микото в молодости. - Микото-сан, у вашего сына задатки гения. – известная пианистка Самуи, обладавшая волевым и беспрекословным характером, редко кого нахваливала из своих учеников и теперь этим занималась исключительно в музыкальных, а не услужливых интересах. – Слух, память – при нём, и композиторского таланта – непочатый край. Но, мне кажется, фортепиано не его инструмент – он сейчас под вашим руководством позанимается, а потом бросит, у меня такие случаи уже бывали. Для начала пускай играет, чтобы была база, но потом нужно искать что-то ещё. Вы попробуйте что-нибудь струнное. Скрипку, например. – Самуи перевела взгляд на дверной проём, где в соседний класс направлялись дети с объёмными чехлами за спинами. – Или гитару... В один из таких уроков Саске повстречался со своим аккомпаниатором. Пока мать разговаривала с педагогом, а он барабанил по клавишам мелодию, взятую из головы, вдруг к его заглавной теме прибавилось несколько аккордов из параллельной тональности. Саске прервал игру и огляделся. В другом конце аудитории, на стуле с двойной подставкой, к нему спиной сидела девочка. Обернувшись и остановив на нём пустой взгляд сиреневых глаз, она также резко отвернулась обратно к инструменту. Её тёмные волосы были коротко подстрижены, по бледной коже созвездиями рассыпались родинки – так выглядела бы белая ночь с чёрными звёздами, если была бы человеком. То и дело она прижимала ладони к груди, дёргая воротничок, и краснела, но уже через считанные секунды начинала снова играть. С тех пор они стали общаться при помощи звуков, рассказывали друг другу всё, что было в тот момент на душе у каждого, и не использовали в этой речи слов. С отъезда Итачи он стал более задумчивым, менее разговорчивым и под подушкой держал календарь, где зачёркивал крест накрест прожитые дни, чтобы точно знать, сколько ещё осталось до английских пасхальных каникул. - Мам? Микото, задувавшая свечи в его комнате, обернулась к нему. Саске, лежавший в кровати, перевернулся на бок, вглядываясь в тьму за окном, где завывала февральская метель. - Я поеду в Хогвартс учиться? Микото улыбнулась. Оставив зажженной одну свечу, она опустилась к нему на постель. - Осенью ты пойдёшь в гимназию в центре. Мы там были, помнишь? Саске скосил взгляд на танцевавшую в темноте свечу, вспоминая о готическом здании из красного кирпича, напоминавшее огромный костёл, построенном до Первой мировой войны в самом сердце столицы, куда они как-то забрели. - Не хочу, там скучно. Микото глубоко вздохнула, всё также спокойно улыбаясь и проводя ладонью по непослушным космам иссиня-чёрных волос сына. - Конечно, это не школа чародейства и волшебства. – согласилась она. – На завтрак вам вряд ли будут давать пудинг и тыквенный сок, а вместо привидений по коридорам будут ходить невыспавшиеся школьники, очень похожие на потусторонних существ из-за недосыпа. Но твой отец очень старался, чтобы одарённые дети из этого заведения в будущем вышли передовыми людьми, и вложил в эту школу много средств. То, как сложится ваша там жизнь, зависит только от вас. Будущее – за вами. Саске немного подумал. - Шикамару и Ино там будут учиться? - Конечно. – Микото поднялась. – Правда, Ино не сдала тестирование по математике, но мы попросили директора Ооноки закрыть на это глаза. Глаза слипались, и мягкая перина манила провалиться в сладкие сны. Но Саске боролся с дрёмой, чтобы, как только Микото пожелает ему спокойной ночи и уйдёт, кинуться к синтезатору, надеть наушники и засесть за сочинительство музыки, которая у него получалась лучше всего ночью. - Хорошо. – наконец благосклонно зевнул он. – Я согласен. Зима уступала дорогу весне как всегда с кровопролитными боями, и жертвами этих баталий становились люди. Каждого она убивала по-своему: одни уходили в лес и не возвращались, на других сыпались с кровли сосульки-убийцы, третьи тщетно ждали кого-то назад... - Как ты можешь так поступать с ним? – Микото разговаривала по телефону и мерила большими шагами пространство кабинета, изредка выглядывая из-за двери, чтобы убедиться, что Саске музицировал и её не слышал. – Он тебя любит больше всех. Что мне ему сказать? Когда был зачёркнут последний день перед светлым праздником, Саске практически поселился у входной двери с тем, чтобы ни в коем случае не пропустить появление старшего брата. И когда на пороге возник один Изуна, ездивший за Итачи в аэропорт, Саске долго ещё всматривался в его лицо с застывшей на губах улыбкой, больше похожей на оскал волка, которого вяжут верёвками и кладут на седло, которому уже всё равно, но он продолжает скалиться, потому что нет сил закрыть пасть. - Я так и думал, что он не приедет. – медленно проговорил Саске. - Итачи-сама просил вам передать... – Изуна отошёл от двери, и взору младшего из Учих предстала длинная плотная коробка. Саске медленно, неслушающимися руками распаковал её и перестал дышать. Внутри была аккуратно упакована чёрная акустическая гитара. Саске в нерешительности провёл по нейлоновым струнам пальцами, те задребезжали, и он отдёрнул руку, словно обжегся. - Что ты ищешь, Саске? – спросила Микото, глядя, как Саске комками выкидывает из коробки бумагу и пузырчатую плёнку. - Записку. – он поднял блестевшие глаза на Изуну. – Нии-сан ничего не написал? - Итачи-сама просил передать на словах. Сказал, что очень ждёт вашу третью песню, которую вы ему обещали... - Правда? – Саске снова заулыбался. - Да, и ещё... – Изуна мельком взглянул на экран телефона, проверяя текст и воспроизводя то, что ему было непонятно, поэтому читал он быстро и тихо, морща своё красивое лицо. – Корпус выполнен из остролиста, а струны... из пера феникса. Саске радостно взвизгнул, схватив гитару и прижав её к себе, ринулся наверх в свою комнату. Потрясённый Фугаку проводил его взглядом. - Надо же, и это будущая элита страны. – он посмотрел на Микото. – Чем ты ему голову забиваешь? Совсем мне мальчишку испортишь своими книгами. - Ты хотел бы, чтобы мы на ночь читали первый том “Капитала” Маркса, как в случае с Итачи? – усмехнулась Микото в ответ на кислую мину Фугаку. Несмотря на напряжённую обстановку вокруг и внутри клана, это было счастливое время для Микото и Саске. Замаскировавшись под бродячую труппу, они выбирались из-под назойливой опеки охраны, гуляли инкогнито по городу, пугали голубей своим заморашистым видом и вечным приложением в лице следовавшего за ними Шарингана. В такие мгновения Микото уходила в отрыв, отыгрываясь за жизнь, которую проживала ради другого человека по его правилам. Они терялись во дворах-колодцах, окружённые высотными домами, в которых судьбы жильцов сплелись в единые души безмолвных, увитых плющом зданий; задыхались от запаха сирени и горького выхлопного газа, забирались на чердаки и ходили за кошками по крышам, качались на ржавых качелях, мёрзли на колесе обозрения и ели мороженое в неимоверных количествах, заранее зная, что за такую самоволку дома их ждёт жесточайший разнос: их могли узнать, их могли похитить, на них могло быть совершено покушение – всё это их нисколько не волновало. В сердце жены главы клана Учиха пришли новая весна и новая любовь.