отражения

Дверь отъезжает в сторону, и кожу обдает жаркой, душной сеульской ночью. После четырнадцати часов, проведенных в помещении с кондиционированным воздухом, контраст невероятный. Сехуну кажется, что он задыхается, как рыба, приспособившаяся ходить на плавниках, за ненадобностью отбросившая жабры — а потом вдруг с разбега упавшая лицом в лужу. Он идет за Чанёлем, махая рукой в ответ на крики фанаток. Те все-таки ждали их — или кого-нибудь ещё или, может быть, самого настоящего чуда — слишком долго. Охрана предусмотрительно отогнала самых рьяных подальше от стоянки, но фотоаппараты щелкают непрерывно, грозовыми вспышками подсвечивая бурлящую людскую тучу. Сехун с облегчением плюхается на давно ставшее привычным пассажирское место в машине Чанёля. Скидывает шлепанец, упирается босой ногой в неприятно прогретую кожу сиденья. — Сейчас включу кондиционер, — Чанёль словно читает его мысли. — Устал? Спрашивает так, словно не был рядом весь этот день. — Смотря для чего. Хочу есть. Что Сехун точно любит в Чанёле, так это то, что только во вторую очередь Чанёль задумывается, стоит ли вообще осуществлять очередное предложение Сехуна. Первая его реакция всегда — подхватить и развить идею. — Макдак? — Чанёль выруливает со стоянки. Из-за бегущих вслед фанаток кажется, что машина плывет торжественно и важно, словно в замедленной съемке. — Все нормальное уже закрыто. А ты разве не знаешь, что нельзя есть после восемнадцати? — Лет? Чанёль фыркает, не глядя тянется, чтобы наградить Сехуна легким подзатыльником. В Макдональдсе они заказывают два двойных чизбургера и большой стакан колы. Чанёль отказывается от второй соломинки, а потом зачем-то путано пытается убедить кассира, что он сам колы не пьет, проклятый гастрит — пока Сехун не дергает его за футболку и показывает глазами заткнуться. Шурша разворачиваемой оберткой, он понимает, что действительно голоден. До этого усталость перебивала все прочие чувства, и про еду Сехун сказал только, чтобы не возвращаться в общежитие. Чем позже он ляжет сегодня спать, тем больше времени остается до завтрашнего дня. — Дай мне укусить, — требует Чанёль, смешно вытянув шею. Он снова за рулем, и свой бургер пока не стал разворачивать. Дорога перед машиной блестит от короткого, шумно пролившегося летнего дождя. Сехун пихает булочку в подставленный, широко раскрытый рот. Пользуясь моментом безнаказанности, просовывает руку под футболку Чанёля и щупает его живот. — Господи, ну и пузо у тебя… да ты ешь, не отвлекайся. — Нормальное пузо, тебе же нравится, — Чанёль усиленно пережевывает отхваченный кусок. Кусок салата печально свисает с его нижней губы, и Сехун еле удерживается, чтобы не снять его своим ртом. — Сехунни, если ты немедленно не уберешь руку, то всё закончится очень плохо. Или очень хорошо, — подумав, прибавляет он. Меньше всего Сехун сейчас хочет, чтобы что-то заканчивалось, поэтому убирает руку, не обращая внимания на разочарованный выдох Чанёля. — Куда мы едем? — интересуется он, приоткрывая окно. — Хотел бы сказать, что в Японию, но подозреваю, что эта малышка затонет по дороге. — Я же говорил, что ты за нее переплатил. — Большому мальчику — большие игрушки, — Чанёль усмехается, подсовывает свободную от руля руку под затылок Сехуна. Тот запрокидывает голову, трется об ласково перебирающие его волосы пальцы Чанёля, наслаждаясь нехитрой, почти невинной нежностью прикосновения. Машина останавливается где-то возле затененной аллеи ближе к окраине города. Улицы кажутся притихшими, затаившимися в ожидании утреннего солнца. Только неугомонные насекомые довольствуются его суррогатом, вьясь и жужжа вокруг уличного фонаря. Проезжающие мимо редкие машины манят их холодным светом фар, но те упорно, преданно продолжают биться об сияющий пластиковый кожух. — Я думал, ты хочешь на реку, — не упускает случая поворчать Сехун. — В тысячу пятьсот тридцать третий раз? Да и какая разница, если мы не будем выходить из машины? — А как же вид… — Смотри только на меня, — просит Чанёль, и его сердце под ладонью Сехуна трепещет как на ветру. … Конечно, им не нужна вторая соломинка, гораздо веселей сражаться за одну-единственную, сталкиваясь-слипаясь сладкими от колы губами. Футболку Сехуна, похоже, придется выбросить — хотя он всегда может подкинуть ее в шкаф Чанёля, который с утра никогда не смотрит, что надевает… Позже, когда они уже отдыхают — насытившись едой и друг другом — Чанёль вдруг спрашивает: — О чем ты думаешь? Сехуну слишком лень отвечать подколками, и он говорит чистую правду: — Думаю, что должен сказать тебе спасибо. Чанёль удивленно приподнимается на локте, заглядывая в лицо Сехуна. — За что спасибо? За «это»? — Ты дурак, что ли? — так лениво и уютно, что говорить совсем не хочется. — За то, что помогаешь мне с партиями. Мог бы сегодня быстро записаться и уйти, но вместо этого опять сидел со мной до самого конца. Мне кажется, что за эту неделю работы над альбомом я уже понял больше, чем за все предыдущие годы. — Ещё бы, я же знаю правильный подход к тебе, — Чанёль ухмыляется, игриво подпихивает его в бок. — Да брось, мне же это нравится. В прошлые годы я просто не мог набраться смелости и попроситься участвовать в записи. Вот ещё увидишь, когда-нибудь я буду сводить альбомы сам… — Все равно спасибо. Ты очень многому меня научил. Чанёль фыркает, отмахивается, но по расплывающейся до самых ушей улыбке видно, что он безмерно польщен и смущен внезапным признанием своих заслуг. — Да чему я тебя только не научил уже… — бормочет он неловко. — Целоваться вот точно… — Я и до тебя умел. — Но не так! Научил волноваться. Ждать коротких, небрежных сообщений, перечитывать их по много раз, пытаясь представить выражение на твоем лице, когда ты их набирал. Научил чувствовать жгучую, теснящую боль в груди, когда даришь эту свою улыбку — свободную, счастливую — кому-нибудь другому. — Чему ты меня точно научил, так это… — Ну? Научил огромной, раз в сто больше меня самого нежности, которую я чувствую, когда ты засыпаешь на моем плече, а я не решаюсь разбудить тебя, убрав руку, даже после того, как она затекает и перестает что-либо чувствовать до самых кончиков пальцев. Научил счастью — счастью видеть твое счастье, счастью знать, что его причиной являюсь я, счастью понимать, что даже не связанное со мной твое счастье — и мое тоже. Научил любви — свободной, без страха, полной доверия, потому что даже если ничто не бывает вечным и люди меняются, я смогу всю жизнь быть полным воспоминаниями о тебе, ведь мне уже повезло больше, чем кому-либо… — …быть в любой момент готовым к тому, что ты можешь схватить меня за задницу. — Вижу, придется придумать что-то новое, раз ты такой искушенный, — Чанёль корчит веселую рожу, снова вжимается носом в шею Сехуна. Бормочет еле слышно: — Давай ещё немного полежим, только ты не засыпай, а то не успеем вернуться… Во сне его лицо кажется невинным, как у ребенка, и Сехун гладит его как ребенка по голове, осторожно убирает пропитавшуюся потом прядку волос со лба. Ещё полчаса, говорит он себе мысленно. Всего полчаса вместе, наедине. Целых полчаса.