Восстанет из пепла

      Пустота. Звенящая, угнетающая и в то же время вязкая, словно кисель, давящая. Лёд, в котором он находился достаточно долго, не леденил, не жёг. От слова совсем. Просто было такое ощущение, словно его закатали в полиэтиленовую плёнку.       И он не может двинуться. Единственное, что он чувствует — давление своей «консервной банки», в которой он, похоже, проведёт не один десяток лет. А ещё боль. Боль от ран, полученных во время бунта. Боль от ран, полученных во время «консервации».       Злость, клокотавшая в нём до Прорыва точки нуля, потихоньку понижала свой градус кровожадности. Но ненависть к так называемому отцу не проходила. И не собиралась.

Этот мальчишка мне не сын. Та старая дура совсем лишилась ума, думая, что я действительно позарился на такую, как она. Но терять такого перспективного пламенщика глупо, поэтому я усыновил его...

      Тихая ярость, выжигающая внутренности серной кислотой, душит его, не даёт думать трезво. Всё его тело прошибало разрядами тока, который плавил кости и заставлял вскипать кровь.       Мутная боль туманила сознание, заставляя что-то мерзкое и склизкое пульсировать в голове. Если бы Занзас мог, то скривился бы от противного хруста пламенного льда, окружавшего его со всех сторон.       Но всему есть свой предел. Поэтому когда-то яростное Пламя тихо начало угасать, под конец ярко вспыхивая и шипя. И Занзас бесился. Он трепыхался в ледяной клетке, будто безумный, дикий зверь, готовый разодрать глотку обидчикам.       Он жаждал крови и запаха палёного мяса. Монстр, взращенный Девятым Вонголой, вырывался наружу, стремясь заполучить власть над человеческим разумом.       Парень хотел зло заскрипеть зубами. Но не смог. Он вообще ничего не может делать, запертый в неровной глыбе замороженного Пламени.       А ведь ему всего шестнадцать...       Он тянулся к «отцу», пытался быть хорошим и преданным сыном, развивал свои навыки и ждал похвалы.       И не дожидался...       Он брезгливо щурился и до хруста сжимал кулаки, когда взгляд Ноно скользил мимо. Будто он пустое место. Будто он ему никто.       И Занзас злился ещё больше. Рушил всё. Досаждал братьям. Издевался над прислугой. И просто ненавидел.       Всех. Абсолютно всех...       Именно тогда в его жизни появился патлатый мусор. О да, он чувствовал его злость, ненависть, всепоглощающее его естество желание отомстить. Не только за себя — за полубезумную мать, которая желала для маленького Джакомо счастливой жизни.       Настолько счастливой, что ему даже пришлось сменить имя в угоду больной женщине.       Занзас обречённо подумал, что у него есть всего несколько часов до полного забвения. Он бы, наверное, прослезился от такого берущего за душу момента, если бы тренировки Тимотео не выбили бы жалость и сострадание. Даже к самому себе.       Парень освободил своё сознание, принимая поражение и смерть. Кто бы мог подумать, что неумолимый, жестокий босс Варии так рано сдастся? Точно не сам Занзас.       Тёплое, еле заметное касание к животу заставило внутренне похолодеть. И так натянутые, словно тонкая струна, нервы обещали сменить место жительства, если над ними не прекратят измываться.       Некто растопырил пальцы и осторожно прикоснулся ещё раз. А потом ещё. Кожа в тех местах покрылась мурашками и внезапно потеплела. Маленькая, будто детская ладошка осторожно потянулась к сердцу, заставляя волоски на теле встать дыбом.       Через некоторое время, когда тепло, исходящее от маленькой ручки, распространилось по всему телу, Занзас с трудом «продрал глаза». И утонул в ярком сиянии янтаря. Невероятно большие и определённо детские глаза смотрели обеспокоенно, а объятая Пламенем Неба рука просвечивала, будто перед ним был призрак.       Ребёнок, судя по росту, был варийцу где-то по пояс, что совершенно не мешало ему дотянуться выше сердца, так как разодранной и окровавленной шее тоже досталась толика ласки.       Ребёнок удовлетворённо качнул головой, тело его слабо зарябило. А по-кошачьи янтарные глаза смотрели с неимоверным интересом, будто задавали вопрос: «Кто ты?».       И Занзас наверняка бы ответил, если бы не сковывающий в своих обжигающих тисках лёд. И его уже не волновало то, что он только что должен был умереть. Не волновала личность его неожиданного визитёра. Не волновали распри Вонголы и верной ему Варии.       Его ничего не волновало.       Только восторженный блеск янтарных глаз.

***

      Янтарные, слишком большие для взрослого глаза смотрят с непередаваемым интересом, а заливистый смех приносит смятение в душу, пробуждая что-то тёмное, грязное, мерзкое, но в то же время сердце начинает щемить от кислой и липкой нежности к его визитёрше.       Да, визитёрше. Занзас понял это, когда во время очередного прихода она случайно хлестнула его длинными косами. После этого она с сожалением смотрела на него, будто бы извиняясь за свою оплошность.       А он и рад — его маленькая визитёрша скрашивала заточение, принося так нужные сейчас осколки света и тепла. Благодаря ей, он, похоже, всё-таки перестал растворяться во времени и терять его ход. Девочка всегда приходила в одно и то же время, иногда чуть позже, иногда чуть раньше — в общем, как получалось.       Занзас потратил на это бездарное занятие неделю, но нисколько об этом не жалеет.       Ведь благодаря этим несложным подсчётам и вычислениям он может с нетерпением ждать той минуты, когда лёд начнёт глумливо трескаться и таять, пропуская маленькое солнышко, которое шепчет ему сказки на неизвестном языке и осторожно прикасается к сердцу, подпитывая истощённый организм так нужным Пламенем Неба.       Шли года, девочка взрослела, и теперь вместо трепетных касаний напротив сердца были стыдливые поцелуи.       Занзас бы никогда себе не признался в этом, но тело прошибало тысячами раскалённых игл, заставляя смириться с тем чувством, что во все времена воспевали в балладах.       Он влюбился...       И не просто влюбился, а по уши. Он каждые сутки с трепетом ждал очередного появления юной гостьи, которую хотелось защищать просто потому что она есть. Она существует и будет существовать.       И он уже не думал о Вонголе, о верной своему боссу Варии — Занзас наслаждался каждой минутой, каждой секундой, проведённой с девушкой.       Но его эйфория закончилась, когда он услышал невероятно громкий треск тающего льда, что все эти годы был его цепями, сковывающими всё тело. — Вро~ой, чёртов босс, а вот и мы!