Восстанет из пепла

      Время медленно текло патокой. Девочка перекатывала на языке привкус жжёного сахара, трусливо прячась за юбкой матери.       А он смотрел. Малышку прошиб холодный пот и она задрожала от затопившего её сознание животного ужаса. — А это наше маленькое солнышко, — папа ловко подхватил её на руки и осторожно сжал за пока что несуществующую талию, призывая молчать и не показывать страха. — Тсунаёши!       Девочка расширившимися глазами смотрела на «дедушку», цепляясь за сильные руки отца. Маленькие мокрые ладошки скользили, а ледяные пальцы дрожали. — О, Тсунаёши-тян, — холодные глаза вперились в её хрупкую дрожащую фигурку. — Здравствуй, внученька.       Малышка не отрывала глаз, боялась пошевелиться или сказать хоть слово. — Тсу-тян у нас очень стеснительная, — Нана осторожно забрала у мужа дочь и прижала к себе. Её руки были невероятно холодными и липкими. — Вы извините, Тимотео-сан, — женщина еле выдавила из себя улыбку. — Мы не знали, что Вы так скоро приедете, поэтому записались к врачу на сегодня. Мы пойдём? — Конечно, Нана, — Девятый дружелюбно улыбнулся. Женщина затрепетала от ужаса. — Здоровье превыше всего. — Д-до свидания, Тимотео-сан, — Нана неуклюже поклонилась боссу мужа, всё так же держа дочь на руках. — Осторожнее, Нана, — Емицу добро улыбнулся, провожая взглядом уходящую жену, никак не хотевшую выпускать из рук девочку. — Замечательный ребёнок, — карий взгляд обжёг холодом Внешнего советника. — Она будет отличным боссом.       У Савады внутри всё похолодело. Он застыл, шокировано смотря на Ноно. — Н-но, — он начал заплетаться в речи и отводить взгляд. — Как же... Занзас? — А, — босс Вонголы зло фыркнул. — Мальчишка потерял контроль, поэтому теперь он проводит последние дни своей жизни в подвалах особняка.       Емицу сглотнул вязкий ком в горле — у его дочери больше нет права на выбор.

***

      Нана сжалась в комочек за зданием районной больницы. Плечи её судорожно дёргались, а худые пальцы заглушали жалобные всхлипы. — Мама? — маленькая Тсуна смотрела на горько рыдающую мать и не понимала, что происходит. — Тебя кто-то обидел? У тебя что-то болит? — она дотронулась до пахнущих хвоей волос женщины, от чего Нана вздрогнула. — Прости, Тсу-чан, — женщина медленно развернулась к дочери и попыталась улыбнуться. Тонкие нежные руки потянулись к девочке, обнимая и даря секундное умиротворение. — Мама просто переволновалась. — Правда-правда? — малышка обняла Нану в ответ и погладила по спине. — Правда-правда! — она вытерла мокрые дорожки слёз холодными руками и фальшиво улыбнулась дочери. — Пошли домой?       Немного подумав, Тсунаёши согласно кивнула и ухватилась за протянутую руку. — Мама обещает, что больше не будет плакать, — девочка доверчиво прильнула к матери, но не улыбнулась — она чувствовала, что та врёт.

***

— Тсуна, папе нужно очень серьёзно поговорить с тобой, — Емицу нервно дёргал занавески, пытаясь закрыть широкие окна.       Он осторожно поднял дочь на руки и вместе с ней уселся на диван, крепко обнимая. Рядом устроилась Нана, потирая красные от напряжения и слёз глаза. Девочка солнечно улыбнулась, пытаясь хоть как-то поднять настроение родителям, и потянула руки к светлой шевелюре отца. — Милая, — Емицу грустно посмотрел на неё, понимая, что сейчас она может возненавидеть собственного отца. — Тебе понравился дедушка?       Детские руки замерли на полпути. Тсуна расширившимися глазами смотрела на отца, не понимая, что он хочет от неё. — Нет, — чуть погодя ответила девочка. — После того, как дедушка дотронулся до Тсуны холодными-холодными пальцами, Тсуне трудно дышать, — она смяла васильковое платье в области сердца, по щекам её текли прозрачные хрусталики слёз. — Детка, — поражённо прошептала Нана, прижав ладони к губам. — Он же... — Тихо, Нана, — властным тоном скомандовал Емицу. Он сжал от собственного бессилия кулаки. — Тсуне это грозит отсутствием интуиции и неуклюжестью, а потом лет в восемнадцать-двадцать ему придётся снять печать, чтобы обучить наследницу.       Женщина, обречённо всхлипнув, скрыла красное лицо за дрожащими ладонями. Тело её мелко сотрясалось от рыданий.       Девочка переводила обеспокоенный взгляд с папы на маму и обратно, стараясь понять, о чём те говорят. А ещё она очень боялась.       Боялась змеиного взгляда дедушки. Боялась того, что он ещё раз приедет. Боялась снова увидеть папу бледным, с синяками под глазами. Боялась в очередной раз услышать рыдания матери, которая тряслась от одного лишь имени дедушки.       Женщина устало поднялась и, пошатываясь от слабости, побрела на кухню. — Девочка моя, — Емицу дрожащими руками погладил дочь по голове. — Дедушка плохой, но этого никто не должен знать, — она важно кивнула и со всей серьёзностью посмотрела в карие глаза отца. — Понимаешь, Тсуна, твой папа тоже законопослушностью не блещет, но до дедушки ему ещё расти и расти, — он сконфуженно потёр затылок и стыдливо посмотрел на дочь. — Мы с тобой — потомки великого человека, который хотел защитить людей, но... не смог. И теперь его детище возвышается огромным и уродливым монстром над нами. В детстве, когда я только узнал от своего отца об этом, у меня не было выбора, но я очень хотел, чтобы он появился хотя бы у тебя, — блондин с болью смотрел в глаза девочки, улавливая в них яркие всполохи запечатанного Пламени. — Но... тоже не смог. Дедушка хочет, чтобы ты, когда вырастешь, убивала людей, калечила их судьбы и делала кровожадного и падкого до власти монстра только сильнее.       Емицу устало вздохнул и рассказал маленькой беззащитной девочке всё о мире, в котором ей не посчастливилось родиться, о кознях Тимотео против собственных детей, которые были против его садистских методов, о том, что он не всегда был таким, о том, что недавно он оставил в муках умирать своего последнего — пусть и приёмного — сына, который осмелился поднять бунт. — Понимаешь, детка, — блондин отсутствующим взглядом смотрел в потолок, медленно поглаживая дочь по голове. — Власть пьянит, заставляет все низменные желания человека вылезти наружу, оголяет прогнившую плоть и разъедает кислотой человечность и доброту.       Девочка мелко тряслась, доверчиво прижавшись к отцу. Емицу облегчённо вздохнул — она не винит его.

***

      Тсуне было страшно. А ещё интересно. Совсем чуть-чуть.       Она испуганно смотрела на глыбу льда, внутри которой угадывался человеческий силуэт. Тихий хруст ломающихся осколков всколыхнул редкие листки воспоминаний, развеял туманную дымку.       И она вспомнила змеиный взгляд дедушки, который неустанно следил за ней. Даже когда его не было рядом. Даже когда она спряталась под кроватью, вернувшись домой после больницы.       Девочка тихо всхлипнула, почувствовав знакомый леденящий душу холод. Он исходил от запертого в обломанной глыбе человека.       Тсуне очень хотелось не чувствовать сводящей с ума боли. Не слышать обречённый вой хищного животного. Не видеть молодого парня, сломанной куклой застывшего во льду.       Поэтому она, не понимая, что творит, осторожно приблизилась ко льду. Маленькие ладошки легли на сколотую и неровную поверхность, чувствуя обжигающий холод. Тсуна с криком отдёрнула руки и горько заплакала.       На левой ладони волчком крутилась рыжая паутина, причиняя боль. Девочка надломленно закричала, когда паутина впилась в кожу, прожигая руку до костей. Кровавые бороздки теряли рубиновые капли крови, что незаметно заляпали милую пижаму с львятами.       Тсуна здоровой рукой схватилась за то кровавое месиво, что сейчас она наблюдала вместо маленькой бледной ладошки. И снова взвыла от боли. Ноги задрожали и отказались держать её, подогнувшись.       Укачивая раненную руку, девочка плакала навзрыд, зовя то маму, то папу, то злобную собаку с соседней улицы.       Через некоторое время Тсуна очнулась в позе эмбриона рядом всё с той же глыбой, от которой исходил смертельный холод.       Малышка с сомнением посмотрела на человеческую фигуру, что застыла внутри. И снова протянула руку, чтобы дотронуться до ледяной тюрьмы.       Как ни странно, но в этот раз она почувствовала боль лишь от того, что прикоснулась раненной ладонью и провела ею по неровной поверхности, за выступы которой цеплялись целые куски плоти.       Девочка завороженно смотрела за плывущим кровавым шлейфом, что она оставляла. И ей было совершенно неинтересно, почему она не воспользовалась здоровой рукой. Почему её постепенно начало втягивать в твёрдую и холодную глыбу.       Ей было всё равно...       А там был парень. В странной, изорванной и пропитанной кровью одежде, со странной причёской, ужасными ранами. И с невозможностью пошевелиться.       Тсунаёши стало очень жалко его — он чем-то напоминал маму и папу: те же скорбные морщинки и опущенные уголки губ. А ещё он был холодным. И этот холод пробирал до костей, вымораживая эмоции и укрывая в кокон.       Здоровая ладонь сама потянулась к незнакомцу, заставляя лёд ненавистно шипеть и плавиться.       Несмотря на то, что касалась девочка живота, она какой-то шестой пяткой левой верхней руки почувствовала участившееся сердцебиение.       И тепло. Тсуна счастливо улыбнулась, забыв про тупую боль в левой руке. Она осторожно потянулась к сердцу, оставляя шельф из ярких светлячков.       Напряжённый взгляд алых глаз она встретила тревогой в своих. И продолжила подниматься всё выше, вызывая ораву мурашек.       Она качнула головой, не понимая, чему так радуется.

***

      Тсунаёши приходила к странному парню каждую ночь, как только голова касалась мягкой подушки, а сознание уносилось в мир грёз.       За те восемь лет, что она провела рядом с ним, она успела по-настоящему полюбить. И пусть она о нём ничего не знает. Пусть он навечно заточён здесь, без права когда-либо выбраться... Это не имело значения, ведь шептать слова любви вперемешку со сказками можно и так.       И Тсуна была безумно счастлива, стараясь не думать о том, что так продолжаться больше не может.       Но за неё уже всё сделали — когда девушке исполнилось четырнадцать, кто-то растопил ледяную клетку любимого.