keep me okay

it’s okay, it’s alright, nothing’s wrong

      Фокс еще какое-то время поглядывал на свой телефон, продолжая выжидать неведомо чего. Он не особо-то надеялся на ответ, но продолжал по инерции проверять дурацкий мобильник, раздражаясь уже сам на себя. Чего он ждал, на что надеялся? Несмотря на то, что их встреча могла кончиться дракой после плоских шуточек альбиноса, этот парень, Бенджамин Кидд — так значилось на визитке, оставил за собой какую-то глупую неуместную надежду. И то, что она не оправдывалась, сильно задевало самолюбие альбиноса, которое и так было на дне.       Решив, что сотовые телефоны — вредоносное зло, и как средство для сближения людей крайне ненадежное, Фокс отбросил бесящий девайс в ближайшее кресло. Пусть лежит там всю ночь и, желательно, весь завтрашний день, а еще лучше — всю неделю. Лежит и молчит, не раздражая своего беспокойного хозяина, но планам и желаниям Фокса, как обычно, не суждено было сбыться.       Раздался звонок с надоедливой стандартной мелодией, на дисплее высветилось крупным шрифтом «БОСС». Подобные звонки игнорировать было нельзя. С тяжелым вздохом Фокс вернулся к телефону, беря его в руки и задумчиво рассматривая экран вызова. Пускай он не испытывал должного уважения к своему начальнику, парень не мог перестать давиться завистью к нему. Этот властный волевой мужчина всегда шел к своим целям с высоко поднятой головой, не гнушаясь грязных методов ведения «игры». Морали в мире, который вертелся вокруг его работодателя, не было никакой. Он нанимал подобных Фоксу парней: потерянных, беспринципных, и затем обрабатывал их, заполняя «пустую чашу» внутри их душ тем, что ему было нужно, дабы в дальнейшем вертеть ими, как угодно. Те, кто поддавались этому человеку, превращались в аморальных послушных псов, готовых выполнить любой приказ, каким бы мерзким тот не был. «Чаша» Фокса, кажется, отказывалась заполняться до краев всем этим мракобесием, и иногда альбинос даже начинал гордиться собой, пока не вспоминал, что, как и те другие, продолжал делать то, что считал аморальным. — Слушаю… Да, я все достал… Да, Босс, они не в курсе причастности нашей компании к инциденту.       Разговоры с боссом всегда были короткими и по существу, после которых один получал то, что заказывал, а у другого рос банковский счет. Это было даже смешно — по документам альбинос значился, как работник лаборатории, но вряд ли кто-то в здравом уме мог поверить в то, что фрикоподобный Фокс был кем-то из ученых, особенно если взглянуть на его выписку со счета из банка. Сотрудники лаборатории столько не зарабатывали.       Прошедший день выдался каким-то тяжелым, что не было удивительно. Когда ты влачишь свое существование, предаваясь ненависти ко всему на свете, в частности и к себе самому, каждый день проходит, если не с боем, то с трудностями и желанием на утро не просыпаться по той простой причине, что весь следующий день будет точно такой же, как и вся неделя, месяц, год и годы вперед.       Фокс грузно упал на кровать, вытягивая руку вверх и шевеля пальцами, рассматривая редкие серебряные кольца массивного виду, носимые им для самообороны и тяжелого кулака. О сне и речи быть не могло, поэтому он усиленно пытался придумать себе занятие, чтобы не начать выть волком из-за скуки и раздражения от отсутствия дела.       Со сном у него были проблемы всегда, сколько он себя помнил, начиная отсчет после амнезии. Жуткие кошмары досаждали его, не принося никакого отдыха и покоя, отчего поутру он чувствовал себя еще более дерьмово, чем ночью. Тяжелая музыка больше не помогала побороть бессонное психологическое состояние, а ведь раньше она всегда доводила до головной боли, от которой страшно хотелось спать. Впрочем, под самое утро парню все же удалось задремать, проваливаясь в очередную бездну ночного кошмара, щедро приправленного жуткими воспоминаниями прошлого.        Ответного сообщения от Бенджамина не было ни на следующее утро, ни на после следующее, ни неделю спустя. Фокс понял, что это была пустая идея и бесполезная трата усилий в попытке найти себе хоть какое-то развлечение в серой унылости будней. И он забыл об этом.        В то время, когда телефон едва слышно зазвонил коротким перебором гитарных струн, оповещая Бенджамина о новом сообщении, тот как раз выходил из душа, усиленно вытирая отросшие по плечи кучерявые темно-каштановые волосы. Задержись он в ванной чуть подольше, звона уведомлений никогда бы не услышал. Удивившись, парень на пару секунд замер над лежащим на кровати телефоном, а после, сбросив с себя оцепенение, подобрал тонкую панель смартфона, неоднозначно любуюсь на присланное с неизвестного номера сообщение. Не то, чтобы Бенджамин не ожидал, что тот дикий парень напишет ему, просто до последнего не покидало ощущение, что все случившееся было короткой издевкой, о которой все забудут уже через час. Содержание сообщения ничуть не поражало изысканностью словосочетаний. Бен предполагал, что подобные альбиносу господа были довольно предсказуемы в своем красноречии, и написать могли только что-то в подобном грубом стиле.        Закатив глаза, Бенджамин отбросил телефон обратно на кровать, возвращаясь к своим вечерним обязательным процедурам перед сном в виде горсти таблеток и заваренной травяной настойки, которую он пил для крепкого и спокойного сна. Отвечать этому парню что-либо он не собирался.        Высушив волосы, Бен переоделся в домашние мягкие штаны, после чего сел за ноутбук. По чуть-чуть отпивая горячей подслащенной медом настойки, он скучающе листал свой электронный почтовый ящик, отсеивая спам и отвечая на редкие сообщения по части работы. В уютной маленькой кухоньке в бежевых и деревянных оттенках было тихо и спокойно, от настенного бра рассеивался мягкий свет. И все же Бенджамину было немножко не по себе, как и всегда, когда он оставался наедине с самим собой. Сосредоточиться на новостях из социальных сетей, которыми он пользовался постольку поскольку, не шибко находя для себя в них нужду, ему уже не удавалось — мысли, как назло, возвращались к сцене у Центра с альбиносом в главных ролях.        В бытность подростком, когда он увлекался всякой чертовщиной вроде японского кинематографа, Бенджамин часто ловил себя на мысли, что ему импонируют главные герои-альбиносы, коих было не перечесть. Отматывая в памяти щедрый промежуток времени, Бенджамин с теплым смехом вспоминал, что больше всего ему полюбился аниме-мультфильм «Гинтама». Честно говоря, Бенджамин и сейчас иногда посматривал серии этого аниме, если замечал украдкой сообщения о новом сезоне. Вся эта порой безобразно глупая, порой контрастно серьезная история страшно нравилась ему, а главный герой вызывал улыбку и восторг.        Брат Анны на Гинтоки явно не походил, но перестать мыслить в этом ключе у Бенджамина уже не получалось. Парень задумчиво покачивался на стульчике, пожевывая губу. Ему хотелось сперва дать тому альбиносу один совет: «Сделай лицо попроще — и мир к тебе потянется». Затем расчесать лохмы и заплести во что-нибудь симпатичное, длинные волосы у мужчин Бенджамину нравились; это было необычно. А еще сменить стиль одежды на что-то менее подростковое; можно было и не отказываться от черного цвета, но что-то со своей одеждой сделать было просто необходимо, чтобы не выглядеть, как законченный торчок.        И даже после всех махинаций со своим воображением по усовершенствованию внешнего облика альбиноса, тот продолжал походить на какую-то опасную ядовитую змею, только сунься — ужалит так, что одной ампутацией не отделаешься. Бенджамин надул губу, видя перед собой этого типа, но отнюдь не родную кухню. Как ни крути, как ни бейся, а этот фрик никак не походил на писаного красавца, с которым Бен без раздумий лег бы в постель. Хотя к нему, бывало, подкатывали кадры раз в тридцать страшнее этого беловолосого придурка. Так подумать, тот был даже еще ничего.        «И о чем я только думаю», задался вопросом Бенджамин, с громким стуком ставя стул на все четыре ножки. Бенджамин далеко не сразу осознал, что питает одинаковую симпатию, как к девушкам, так и к парням. До сего светлого момента он успел повстречаться с парочкой миловидных девочек, которые на его фоне смотрелись вполне органично — Бенджамин специально искал себе «полторашек», которым вечно не везло с чересчур высокими партнерами. Одна из них в начале отношений часто жаловалось на ужасающее чувство, когда над тобой нависает скала, и ты вроде скалу-то любишь, да и та тебя, наверное, тоже, а все равно жутко. Сегодня Бен был как никогда близок к осознанию того, что та девушка имела в виду с опущением пары важных деталей.        Период «я люблю вас, мои сладенькие куколки» прервался с фанфарным фурором, когда выяснилось, что все его отношения были короткими по той простой причине, что Бен всегда, неосознанно выглядел красивее своих партнерш. И им это мешало. А еще они бесились вслух, когда на него обращали внимания не только девушки, но и мужчины. И Бенджамин всерьез задумался над этим в манере «а что если», понимая, что нужного отвращения не испытывает, после чего судьба завела его в такую задницу, из которой он пытался выкарабкаться до сих пор.        Тяжко вздохнув, насильственно отводя самого себя от плохих воспоминаний, Бенджамин тупо уставился на монитор ноутбука. Вывод напрашивался сам собой: в здравом уме и трезвом рассудке он бы никогда не согласился переспать с тем альбиносом. По всему выходило, что с ним он будет нижним, а этой роли он не то, чтобы боялся, но старался избегать после тех же ошибок прошлого. Хотя это иногда все же случалось при одноразовом перепихоне, но с того времени, как он спал со всеми без разбору, прошло уже больше года.        Бенджамин получил эту работу, сумел как-никак социализироваться и почти забыть о плохих воспоминаниях, становясь нормальным здоровым человеком, и перспектива терять душевный покой и стабильность отнюдь не прельщала. Вновь ступать на эту окольную дорожку Бенджамин не хотел, прекрасно поняв за прошедшие годы, что она ведет прямиком в пропасть. Искать отношений, крепких, долгих и все прочее он не хотел еще сильнее, но это уже был отдельный разговор, к которому Бенджамин за все три года ни разу не возвращался.        Закрыв ноутбук и умыв чашку, Бенджамин вернулся в спальню и устало рухнул поперек мягкой кровати. Дурацкий альбинос никак не хотел выходить из головы, свернувшись там змейкой и хитро поглядывая красными глазенками из-под хвоста, хотя, конечно, Бенджамин помнил, что глаза у того парня были другие и действительно красивые: светлые, хрустально-голубые, очень яркие. Омрачал их потухший взгляд, они были пусты. Бен задумался над его характером, который умудрялся одновременно заинтересовывать и раздражать.       Бенджамин не жалел о своих сказанных тогда словах, потому что этот парень действительно был куском дерьма. Может, конечно, Бен был не прав, когда судил его с высоты собственного опыта, наложив ситуацию альбиноса и Анны на ситуацию со своим старшим братом, но даже чисто логически поведение альбиноса оставляло желать лучшего. Подобных ему гнилых людей можно было встретить на каждом шагу, но редко среди них встречались такие, которые бы ни в грош не ставили свою семью. Что случилось между братом и сестрой, и где были их родители, Бенджамина не касалось, да он и не собирался лезть в чужой дремучий лес. Своего вполне хватало.       Парень с тоскливым вздохом уронил голову в подушку, вспоминая Мерфи. Его старший брат при всех его недостатках был идеален. За его спиной маленький Бенджамин чувствовал себя, как за крепостной стеной. Несмотря на то, что реальная разница в возрасте между ними была в три года, Бену всегда казалось, что Мерфи был старше его лет на десять, не меньше, и то потому, что ему пришлось слишком рано повзрослеть.       Бенджамин никогда не знал своих родителей, вся семья для него начиналась со старшего брата и им же заканчивалась. Насколько он знал из рассказов, ему было всего лишь два года, когда родители исчезли, а маленький пятилетний Мерфи оказался на ступеньках детского приюта, держа за руку своего двухлетнего младшего братика в пригороде Лондона. Их пытались разлучить, отдать в разные семьи, отправить в разные приюты — много чего, но все попытки Мерфи обрывал на корню. В детстве он был жутко скандальным, не по годам развитым и умным малым, который умел требовать выполнения своих условий, иначе… а что иначе, обычно опускалось, потому что Мерфи не могли пронять ни наказания, ни изоляторы, ни большие грозные дядечки, которые угрожали непослушному мальцу интернатами для сложных подростков.       При регистрации имен детей, настоятельница прихода, который и содержал детский дом, перепутала графы имени и фамилии в свидетельстве Мерфи. Так и вышло, что именем у него стало Мерфи, а фамилией Джим, хотя должно было быть наоборот. Двух братьев специально назвали разными фамилиями, чтобы заинтересованные семьи обратили внимание на этих мальчиков. Как правило, двоих детей-родственников никто не хотел брать — то ли из жалости их разлучать, то ли из-за финансовой невозможности обеспечить обоих. Дав Бенджамину фамилию «Кидд», нянечки надеялись пристроить тихого спокойного мальчика в хорошую достойную семью, но их планам не суждено было сбыться. Тем, кто забрал Бенджамина из приюта был его собственный брат.       Три года до совершеннолетия Бен жил с ним на съемной квартирке, продолжая посещать воскресную школу. А затем пробно подал документы в Калифорнийский университет и сумел поступить на бюджетное место. На этом их дороги с Мерфи разошлись, и сколько Бен ни пытался найти брата после всего случившегося с ним в Калифорнии, тот словно сгинул с лица земли.       «Ладно, все. Стоп», сказал он себе, похлопав по щекам. Мысли, тянущиеся бесконечной вереницей, начинали раздражать. Бен ухватился за томик «Мартина Идена» на прикроватной круглой тумбочке и попытался отвлечься, перестать думать о пропавшем брате, о несчастной девочке с ее старшим братом, и о себе самом. Но вчитаться в удивительно легкий и ладный для понимания текст не вышло, и, поняв, что уже в десятый раз читает один и тот же абзац, Бенджамин захлопнул книгу и подскочил с кровати.       Когда не хотелось спать, и было скучно заниматься привычными вещами, выход был только один — работать. Помимо официальной работы в Центе Святого Франциска, Бенджамин подрабатывал на дому тем, что составлял графические лозунги и иногда даже рисовал что-то. Мерфи с самого детства переступал его в таланте художника на десять голов вперед, но что-то Бенджамин да мог, балуясь иногда с графическим планшетом. Некоторые лозунги он создавал сам для себя, те висели в разных уголках его уютной квартиры, напоминая Бенджамину о чем-то, когда он невольно проходился по ним взглядом. Некоторые носили чисто рекламный характер для различного вида продукции, некоторые были чисто художественным дополнением к интерьеру современных лофтов и квартир.       Фирма, что печатала их в формате постеров и картин, часто заказывала у Бена графические работы, требуя всякий раз разный формат, от позитивного до совершенно депрессивного. Особой фантазией парень не отличался, поэтому поступал мудро — включал музыку и вырывал предложения из контекста.       Подойдя к пластиковой белой коробке, где уже располагалась богатая сочная коллекция виниловых пластинок, Бенджамин заинтересованно листал их, подыскивая что-нибудь для настроения. Оно у него было весьма странным, поэтому и послушать хотелось чего-то необычного. Вдруг Бенджамин заметил довольно старую пластинку, 98 года, и понял — вот оно. В период, когда он жил с Мерфи, брат часто слушал этого исполнителя, когда рисовал и работал. Два года назад Бен нашел ее на барахолке в Бруклине, и с тех пор она частенько крутилась на его проигрывателе.       С теплой улыбкой установив ее, он поднес иглу проигрывателя к поверхности пластинки, отложив конверт на покрывало кровати. Из динамиков полился тихий перебор гитарных струн, а вслед за ним нежный шепчущий голос, который всегда убаюкивал Бена. Парень решил пока просто побродить по комнате, разглядывая свои старые лозунги, протирая пыль с полок с книгами, декорированным фигурками и прочим хламом, который он тащил в свою квартиру, словно сорока — с той только разницей, что на блестящее и золото не прельщался.       На третьей композиции с пластинки он непроизвольно начал подтанцовывать, протирая средством для мытья стекол большое зеркало, стоящее неподалеку от кровати. Песню он эту любил нежно, напевая одними губами вслед проигрывателю. Это было забавно, он наблюдал за собой в зеркало и пытался представить вместо красивого лица и худощавого тела какого-нибудь пухленького плюгавенького мужичка в круглой шляпке и с тростью, поющим песню в джазовом баре Америки конца пятидесятых. — You’re no good, you’re no good, you’re no good, — напевал он своему отражению в зеркале, используя дозатор со средством для мытья в качестве микрофона, продолжая пританцовывать всем телом, — can't you tell that it's well understood?       Да, это было то, что нужно. Закончив намывать зеркало, Бенджамин бросил уборку, схватил ноутбук назад и сел за рабочий стол, заваленный всяческими милыми мелочами и безделушками, которые нравились ему, как какой-то девчонке — он не мог ничего с собой поделать. Программа иллюстратора была быстро открыта, и Бенджамин схематично набросал вставший в голове макет, основой которого стало громкое, большими буквами выведенное:

YOU’RE NO GOOD

      Бенджамин хмыкнул. Он еще долго будет возиться с графическими формами, шрифтами, цветом и положением текста относительно заданных фигур и сторон горизонта, с эффектами и прочими графическими наворотами; но главное удовольствие он уже получил, с широкой радостной улыбкой победителя посвящая эти громкие слова дурацкому альбиносу, который никак не хотел покидать его голову.        Полторы недели спустя Бенджамин уже не помнил ни о чем из того, что думал в тот вечер. Он напрочь забыл и об альбиносе, и об Анне, о которой напомнила лишь Жанет, вернувшаяся на третий день с больничного. Она подскочила к нему из ниоткуда, глядя с каким-то выжидающим напряжением. — Бе-ен, — раздался над ухом ее кокетливый голос. — Спасибо, что выручил меня тогда.        Бенджамин в этот момент был занят тем, что собирал свои непослушные волосы в небольшой хвост. Из-за локонов, скрепленных резинкой, он больше походил на поросячий хвостик, чем сильно раздражал парня. Однако сегодня кожа лица решила, что волосы ее сильно раздражают, аж до чесотки, поэтому приходилось жертвовать своим внешним видом. После всех этих махинаций шея в широком вороте легкого полосатого джемпера нейтральных тонов моментально начала замерзать, заставляя парня мысленно поморщиться. Свою мерзлячую натуру он за то и не любил, что даже в духоте умудрялся замерзнуть. — Ты мне жизнь просто спас, — Жанет сложила вместе ладошки и мило приложила их ребристой стороной ко лбу, словно молебен Бенджамину воспевала. — Да ладно тебе, — дружелюбно фыркнул парень, смиряясь с неряшливом видом своего хвостика, после чего развернулся к девушке, с которой вместе проходил собеседование на эту работу. — Как себя чувствуешь-то? Точно выздоровела?        Девушка утвердительно кивнула, улыбаясь шире. Она бросала на него косые взволнованные взгляды, словно он что-то от нее скрывал, но озвучивать свои мысли Жанет явно не собиралась, поэтому Бенджамин решил к ней не приставать.        В выходной день у него было удивительно приподнятое настроение. Рабочий день вчера кончился раньше обычного, спасибо одному из учеников, отменившему занятие — Бенджамин посвятил остатки дня бодрящей прогулке по мегаполису, залитому лучами июньского нежного солнца. И сегодня он намеревался повторить вчерашний опыт.        Погода за окном несказанно радовала. Бенджамин крутился по квартире в хлопковом бежевом халате поверх майки и шорт, умудряясь одновременно готовить, убираться, читать свежую научную статью, посвященную проблеме со слухом американского населения, и танцевать под музыку из винилового проигрывателя. Своему отражению в зеркале, то и дело мелькающему из-за суеты хозяина, парень не раз успел подмигнуть. Развлекаться с самим собой он умел, это было едва ли не самым любимым и увлекательным его досугом.        В пару глотков выпивая стакан свежевыжатого сока, Бенджамин ненадолго уставился в телефон, замечая в ленте социальный опрос «Ваши последние слова родственнику?», где вариантов было сущее множество: от «Увидимся вечером» до «Покойся с миром». Бенджамин задумался, а какие были его последние слова брату? Кажется, он произнес их по таксофону где-то на границе между Калифорнией и Орегоном — это был его последний разговор с братом, после которого они оба потеряли друг друга на огромной планете.        У Мерфи тогда было настроение на откровения, и он рассказал то, что запомнил, будучи пятилетним ребенком, правду о родителях и их жизни. Не сказать, что от этих известий что-то в жизни Бена изменилось, ему не стало ни лучше и ни хуже. Тогда он и ответил: «Я понял. Прости, что разбудил, просто голос твой хотел услышать. Мне пора». А еще понял, что родители их просто бросили, как нежеланных детей.        Бенджамин снова поймал себя на воспоминаниях о Мерфи. Плохо. В такой день не хотелось думать вообще ни о чем, тем более о темах-мозолях на собственной планке сознания. Качнув головой, парень отправился собираться. Душ, джемпер с раскрытым воротом, светлые приталенные джинсы, ботинки на шнуровке, теплая кофта на молнии поверх — лето еще не до конца вошло в свои права для мерзляка Бена.        Как и в прошлый раз, цели для прогулки у него не было. Заткнув уши наушниками, до сих пор крутя на повторе песню, что играла пол-утра на виниловом проигрывателе, он неспешно шел в хаотичном направлении. Солнце било в глаза, невольно заставляя улыбаться ему в ответ, однако мирное наслаждение жизнью резко прервалось налетевшим на него человеком.        Бенджамин скандальной личностью, кричащей на всех неугодных «какого...ты лезешь!», «смотри куда идешь» и все такое прочее, не был, но мысленно взбесился. Остановившись, он отряхнул одежду, хмуро уставившись на человека, который из ниоткуда вывалился на него, чуть не повалив на асфальт. Как показала первичная оценка окружения, вывалился тот из ближайшей двери жилого дома. Вот и появилась причина этого знаменательного полета вон — полураздетая девушка, захлебываясь истерикой, поносила парня, на чем свет стоит, выкидывая вслед за ним его обноски. — Ого! — заявил вдруг тот, привлекая внимание Бена. — Бенджамин! Какая встреча!        Час от часу не легче. Бенджамин аж оторопел, когда этот самый парень схватил его за грудки и явно назло девице поцеловал взасос. — Да ты не охуел ли часом? — спросил Бенджамин, наконец узнав скандального парня, который от души хохотал, по-видимому ничуть не переживая на тему расставания с девушкой.        Это был Джеймс. Раньше он был торгашом наркоты в сети подпольных клубов, в которые наведывался Бен в часы непреодолимой мании навредить себе и своему телу два года назад. От стремительной ленты слайд-шоу воспоминаний о прошлом кутеже в своей голове Бенджамин отказался, отгоняя шальную мысль прочь. — Ну не злись, красавчик, — хохотнул Джеймс, похлопав Бенджамина по плечам и окинув взглядом. — Выглядишь заметно лучше, чем когда я видел тебя в последний раз. Пойдем-ка, знаю я отличное местечко… — Не-не-не, друг, никуда я с тобой не пойду, — сбросил Бен его руки со своих плеч, четко понимая, чем этот поход для него закончится. — Лучше собери свои пожитки с пешеходной части и не создавай шум, окей? — Ну что ты Бен, зачем ты так скоро отшиваешь старого друга? — огорчился Джеймс, начиная сладко выпевать фразы в своей привычной манере, которая всегда особенно бесила Бенджамина. — Нам ведь еще столько нужно обсудить, два года не виделись все-таки.        На лице Джеймса блеснула опасная улыбка, и по его взгляду Бенджамин догадался о чем тот говорил — об одном маленьком должке, что остался за Бенджамином, пока тот не сгинул из той тусовки. Парень нервно сглотнул, но продолжал стоять на своем. — Нет, — отрезал он, качнув головой. — Нам уже давно нечего обсуждать.        Он обогнул Джеймса и прошел мимо, держа голову прямо, не давая подозрительному опасному человеку ни единого намека на то, что он слаб или чего-то боится. Его хорошему знакомому, можно даже сказать другу, Неро, стоило очень многих усилий поднять его после тех событий на ноги, и терять весь прогресс было все равно, что пустить пулю в висок.        Встреча эта сильно омрачила безмятежно начавшийся день. Бенджамин свернул в уютную забегаловку, заказав чая со сдобными пирожками, и нервно постукивал пальцами по столешнице, переживая, что так просто Джеймс от него теперь не отстанет. Все-таки внезапные исчезновения в тусовках пьяниц и наркоманов не были чем-то из ряда вон; все уже давно привыкли к этой тенденции. Так что, когда Бен исчез ровно таким же способом, Джеймс наверняка списал его должок со счетов, похоронив Бенджамина на свалке таких же сколовшихся торчков. Теперь же, когда обнаружилось, что Бен не помер, а наоборот был жив, бодр и здоров, Джеймс наверняка придет по его душу за долгом, ибо личностью он был на редкость злопамятной.        Ах, если бы от него было можно откупиться деньгами… К сожалению, долг Бенджамина носил характер отнюдь не материальный, иначе бы он уже давно расплатился, имея на банковском счету неплохой счет, который выиграл в суде у одного…        «Так, Бенджамин, прекрати», резко прервал себя парень, закрыв глаза. Он нервно массировал переносицу, понимая, что неожиданная встреча спутала ему все карты, из-за чего он оказался так непредусмотрительно беззащитен перед своей главной психологической проблемой. Через секунду перед глазами возникла миловидная официантка, что восхищенно смотрела на него, протягивая с подноса чашку чая и тарелочку с пирожком. Бенджамин поблагодарил ее с тяжким вздохом, снова ежась под взглядом, который часто ловил на себе от особей обоих полов, и попросил счет.        Сдобная вкусная выпечка облегчения не принесла, поэтому вскоре Бенджамин уже снова шел спешным шагом домой — предприятие довольно занятное, ибо пешком ему придется идти часа три, не меньше. Парень хмурился, пытаясь мысленно соскочить с неприятных тем и воспоминаний на то, что думал раньше, до злосчастной встречи, и с растерянность осознавал, что даже не помнил, что это было.        Темнело, как назло рано, и Бен только сильнее чувствовал неуверенность, страхом сковывающую плечи. Ходьба не помогала взять себя в руки, он снова и снова думал и развивал в уме цепочку пугающих картин и воспоминаний. Чуткая интуиция возопила об опасности, но откуда ее ждать, когда? Бенджамин мысленно чертыхнулся, доставая мобильник и набирая номер Неро, без которого в таких случаях он просто не мог существовать. Он отчаянно нуждался в том, чтобы услышать этот убийственно спокойный, тихий голос знающего своего дело человека.        Для разыгравшегося воображения быстрые шаги по пешеходной улочке малочисленного квартала казались оглушительными. С обеих сторон на ним нависали склоны невысокого продольного оврага, ухоженно засеянным кустистыми деревцами. Где-то впереди маячили скамеечки для пешеходов, и Бенджамин ощутил желание присесть и перевести дух, дать ногам, что уже второй час несли его прочь, передохнуть. Однако страх упрямо толкал его в спину, он уже пожалел, что отказался от общественного транспорта, и сейчас торопился до ближайшей остановки автобусов.        Неро, как назло, трубку не брал, хотя за ним подобное обычно не числилось. Тот работал успешным, известным в некоторых кругах психиатром и нейрохирургом, и был, наверное, единственным, кто знал о Бенджамине абсолютно все: его проблемы, через что ему пришлось пройти. Уже не раз он его спасал и помогал, и клятвенно заверял, чтобы Бен звонил каждый раз, если почувствует подступающую паническую атаку. Ну и вот, она подступила во всей красе, и где этого придурка Неро носит?        Бенджамин ненадолго остановился, открывая приложение по вызову такси, поняв, что еще пять минут и он свернется в клубочек прямо на улице в полном оцепенении. Руки тряслись от паники, которую он не мог сдерживать. Ближайшее такси как раз находилось на выходе из овражистой аллеи, но не успел Бенджамин нажать на копку вызова, сзади к нему кто-то подкрался.        Если бы Бенджамин одел свои слуховые аппараты, возможно, он сумел бы услышать шорох подошв раньше, чем все случилось, и вовремя успел бы обернуться — это выиграло бы ему время, чтобы дать деру. Но к сожалению, сколько бы он не считал собственную частичную потерю слуха проблемой, которая нисколько не мешала ему жить и наслаждаться столь любимой тишиной, это не спасало его, когда на кону стояла собственная безопасность.        Удар прилетел ему прямо в голову, сбивая с ног. Пошатнувшись, он едва удержал равновесие, хватаясь рукой за ушибленное место, и резво развернулся к нападающему. Лица человека он не узнавал. Вдруг из тени кустарников по бокам аллеи вылезло еще трое.        Бенджамин понимал, что ему по-хорошему надо бежать, хотя бы до какого-то скопления людей, но из-за поплывшего сознания и сбитой координации, сделать это было весьма сложно. Блокировать летящий прямиком в ребро кулак он, впрочем, успел, хватаясь за руку нарушителя, и выворачивая ее всем своим телом. — Ах ты подонок, — прошипел тот, схватившись за вывернутую руку и временно выбыв из драки. — Кто еще тут подонок, вчетвером на одного, — расплывшись в оскале ответил Бен, понимая, что если он и останется в живых после этого побоища, живого места на нем вряд ли можно будет найти.        Сглотнув, он попытался удрать, заблокировав еще один удар, но от страха, что его опасения оправдались, силы в дрожащих руках ему не хватало. Трое оставшихся повалились на него гурьбой, сворачивая ему руки, чтобы не трепыхался. — Ну что, крысеныш, будешь еще рыпаться? — присел на корточки перед ним тот, кому Бен успел вывихнуть руки, озлобленно скалясь и двигая челюстью.        Вместо ответа Бен резко подался вперед и попытался откусить бандиту кончик носа, снова заставив его взвыть. Попытка вырваться особым успехом не увенчалась, так как отпустившие его бандиты сделали это лишь ради того, чтобы как следует начистить ему лицо за выходку, как оказалось, с их главарем.        Разум Бена заволакивала какая-то белесая, пьянящая пелена от сыплющихся на него градом ударов. Казалось бы, веди себя тихо и смирно, куда ему одному против четверых — ситуация заранее проигрышная, здесь не место для того, чтобы геройствовать. Но характер Бенджамина всегда был самым главным его врагом.        Как назло, в голове заела дурацкая песня, что он слушал добрую половину дня на повторе — это было еще более неуместно, и Бенджамин вдруг криво рассмеялся, чем выбесил нападающих еще больше. Они подумали, что он насмехался над ними, а любую глупую тварь, предпочитающую кулак уму, всегда доводили до безумства насмешки неподдающейся даже в самой хреновой ситуации души. Но на самом деле у Бена вырвалась кривая усмешка над идиотской головой, что вовсю, с чувством и интонацией, достойной речи Линкольна на выборах, воспевала в этот момент “life is good and i feel great, 'cause mother says i was a great mistake”, что удивительно — голосом Мерфи через трубку таксофона на границе Калифорнии с Орегоном.        За всем этим Бенджамин не сразу услышал, как где-то сбоку от этого побоища звонко щелкнул затвор пистолета. Этот маневр отвлек внимание бандитов, из-за чего беспощадное избиение резко прекратилось. Четверо людей переглянулись друг с другом, явно обескураженные появлением нового участвующего в постановке лица, но беловолосый парень заминок им спускать не давал, кладя палец на курок и делая два спокойных шага вперед, уверенной, не дрогнувшей рукой наставляя ствол на главаря. Шутить здесь никто не собирался.        Фокс решил совершить очередную прогулку под вечер, чтобы хоть чем-то занять себя, пока босс не подкинет еще работенки. Делать ему было особо нечего, Анна проводила время с подругами, с которыми, парень понятия не имел, как она общалась. Он шел вдоль живой изгороди деревьев, когда заслышал подозрительные звуки, напоминающие ему так хорошо знакомое звучание кулачной драки.        Прислонившись к дереву, он посмотрел вниз в неглубокий овраг, где находилась узкая пешеходная аллейка, и в свете уличных фонарей увидел именно то, что и заподозрил. Фокс цокнул и покачал головой, отмечая, что силы в драке были неравны — четверо на одного. В другой бы ситуации он прошел мимо, да вот только альбинос узнал в несчастном малом, попавшем в мясорубку из восьми кулаков, Бенджамина. Кучерявые волосы, щуплая невысокая фигурка — точно он. И какой-то черт Фокса все же дернул вмешаться…        Альбинос терпеть не мог таких отбросов. Каким бы мудаком ни был он сам, до подобных действий он никогда не опускался. Нападать не беззащитного законопослушного гражданина в безлюдном переулке вечером — та еще грязь, освещающая нападающих в ярком лучистом свете истинных подонков.        В то время, как одна рука была в напряжении поднята вверх и удерживала пистолет, ствол которого по очереди нацеливался на всех четверых, вторая подбрасывала в воздух монетку. Фокс в уме играл в "орёл или решка", прикидывая, кого первого отправить на печально известную лодку Харона, если эта стая кинется на него. Какой идиот набросится на вооруженного человека было не ясно, но лишняя перестраховка не помешает — Фокс, конечно, мог схлестнуться с ними врукопашную, но он не был любителем лишних телодвижений, предпочитая все решать быстро. — Я считаю до пяти и простреливаю одному из вас пах, как вам такая идея, ребята? — с веселой интонацией спросил Фокс, глядя впрочем серьезно; сомнений в блефе он не вызывал. — Эй, парень, не кипятись… — поднял в знаке поражения руки главарь, опасливо отступая на шаг назад от кряхтящей избитой туши на асфальте.        Договорить ему, конечно, никто не дал. Фокс молниеносно выстрелил, но метил он в асфальт между ног мужика, с победной ухмылочкой отмечая, как тот побледнел. И правильно, правильно. Траектория-то была верная.        Этот выстрел был предупреждением, и сработал он на «ура». Остальные парни подняли руки вверх и стремительно начали отступать, кинувшись наутек, когда дистанция между ними и Фоксом стала совсем большой. Кажется, шайка отбросов не представляла из себя особой угрозы, раз так испугалась одного вооруженного человека. — Умнички, — вынес вердикт альбинос, убирая пистолет обратно в кобуру, нечего тут светить опасной игрушкой в жилом общественном районе, даром что людей поблизости не было, но здесь Фоксу уже чисто повезло.        Чего нельзя было сказать о Бенджамине, который перекатился на спину, сплевывая кровь и хрипло смеясь. Под одеждой не было видно всей площади катастрофы, но учитывая весьма потасканный видок, прошлись по нему, кажется, основательно. — Скучал по мне, пупсик? — весело повторил текст своего смс-сообщения Фокс, подойдя ближе и присев над парнем на корточки.        Бенджамин раскрыл затуманенный взор, видя над собой знакомое острое лицо, длинные белоснежные волосы и в глухой усмешке выдохнул очередную порцию воздуха, плохо соображая о том, что происходит, ибо соображать ему мешала даже не столько боль, набирающая силу в местах будущих гематом, сколько собственное пограничное состояние и надоедливая песня со своим:

you'd better give me something to fill the hole.