Тайны священных рощ

      — И шестой из избранных в ученики великой богине, Дей из дома Горностая. Дей стоял, высоко задрав подбородок и чуть прищурившись на солнце, разглядывал стройные ряды кадетов, будто они выстроились на парад, чтобы встретить лично его. Дей всегда считал глупым обычай отправлять детей из благородных домов обучаться с прочими, чья судьба была неизмеримо ниже его. «Всегда» — это все те долгие четырнадцать лет, за которые, как он точно знал, он успел прекрасно познать мир вокруг, скрытые закономерности бега светил и глубинные связи в отношениях людей, которых он немало успел увидеть в доме отца.       Однако время не стояло на месте, и отец, сорокалетний сид, без малого десять лет горевавший по своей покойной наложнице, стал её забывать. Знание закономерностей людских душ подсказывало Дею, что ещё немного — и его мать будет забыта совсем — а как только это случится, новая наложница войдёт в его дом, и однажды, когда они с отцом станут достаточно близки, его собственное место старшего и любимого сына займёт кто-то другой.       Дей не сомневался, что это произойдёт, и потому, когда листья в фонтане жизни начертили рисунок семени, зарождения нового сида, Дей не был удивлён. Не удивился он и тогда, когда отец сообщил ему о том, что пора Дею определить своё место в мире, который окружает их — а начать следовало с того, чтобы пройти обучение в Академии Стражей Дану.       Никто, безусловно, не ожидал от него подвигов и не рассчитывал особо, что он пройдёт в высший круг, чтобы служить богине кровью и душой. Отец надеялся лишь на год тишины и покоя в доме, где ждали новое дитя, а решение судьбы Дея откладывал на потом.       — Во имя Дану! — воскликнул он звонким голосом, воздевая к небу клинок, ещё не знавший крови.       — Во славу великого Дуба! — ответил ему многоголосый хор, но Дей не слышал ничего, потому что взгляд его, до того равнодушно скользивший по рядам курсантов, столкнулся с холодным, потерянным взглядом зелёных глаз с прожилками из яшмы.       Дей сглотнул, чувствуя, как ноги становятся ватными под этим пристальным взглядом, и едва не забыл сделать приличествующий ситуации шаг вперёд.       Он стремительно отвернулся, заставляя себя сосредоточиться на церемонии, и занял своё место в строю, но всё время, пока длилось посвящение, он продолжал видеть перед собой эти малахитовые, с яшмовыми прожилками глаза, и ему казалось, что старший кадет по-прежнему смотрит ему в затылок.       Потом было празднество. Дей с удивлением рассматривал серую кашу, которой он должен был быть сыт, и, не сдержавшись, спрашивал у соседа:       — Если это праздничная еда — то что дают каждый день?       Сосед смеялся, крутил пальцем у виска и уминал безвкусную дрянь за обе щеки. А вечером Дей писал письмо домой, чтобы отправить его с дикими горностаями — и просил, конечно же, сжалиться и прислать нормальной еды.       К концу первой недели в младшем корпусе Дей узнал, что в его отряде нет сидов, кроме него. Все мальчики происходили из нищих семей или не знали своих родителей вообще.       — А вообще сиды в академии есть? — задумчиво спрашивал он. На него почему-то смотрели нехорошо, но Дей продолжал задавать один и тот же вопрос, пока не получил ответ:       — Сын предателей учится здесь.       По позвоночнику Дея пробежала дрожь. Он помнил историю, о которой несколько лет назад в священной роще говорил каждый — и не слышал только идиот.       Ястреб из старшего колена привёл в дом наложницу –красивую, с волосами цвета молодого льна, каких не было ни у кого. И когда Ястреба спрашивали, откуда такие волосы у его женщины, он отвечал: «Так Дану приблизила её к себе».       Прошло время, и слухи о наложнице достигли ушей самой богини, и она послала теней из друидов узнать, что за деву привёл Ястреб в свой дом. И вот тогда-то стало ясно, что вовсе не она наделила чудесными волосами чужачку, а длань фоморов коснулась её тела — и сама она произошла от фоморов по матери или отцу.       Дей подозревал, что гнев богини объяснялся не только лишь тем, что ей была неугодна такая любовь. Ходили слухи, что сиды и не таких чудовищ приводили в свою постель. Однако Ястреб принёс племени Туата Де Дананн земли у северных берегов, и земли эти хотел получить Великий Друид.       Дей был более чем уверен, что не богиня отдала приказ окропить кровью Ястребов корни священного дуба, а он, невидимой тенью всегда стоявший у неё за плечом. Все до одного взрослые Ястребы были выстроены у великого древа на рассвете, и жизнь двадцати сидов оборвалась единым взмахом двадцати серпов.       Слышал Дей и о том, что один из Ястребов был спасён — подарить ему жизнь повелел сам Великий Друид. Но сам род его был проклят, и отныне последний из Ястребов не мог называть себя сидом, а вместо четырёх великих родов вокруг трона Дану под священным древом осталось три.       — Говорят, — шепнул кадет, ответивший Дею на мучавший его вопрос, — этот Ястреб и сам наполовину фомор, как и его мать.       — Она не была ему матерью, — машинально ответил Дей, который знал родословную всех четырёх великих домов очень хорошо.       Мальчишка, сидевший в казарме на соседней кровати напротив него, посмотрел на Дея изумлённо.       — Ты что, хочешь его защитить?       Дей повёл плечом.       — Да он выходец из подземного мира! Это знают все!       — Видели, как выходил?       Мальчишка хлопнул глазами и замолк.       — Я хочу на него посмотреть, — сказал Дей, поднимаясь на ноги.       — Прямо сейчас? — его сосед бросил быстрый взгляд за окно. Отбой уже прозвучал, и солнце давно опустилось за горизонт.       Дей задумчиво проследил за его взглядом.       — Нет, — признал он. — Подожду до утра. Покажешь мне его — и бочонок с мёдом твой.       Еду Дею всё-таки прислали, и он пользовался этим как только мог.       С самого утра Дею было неспокойно — он чувствовал такое волнение, как будто его собирались представить самой богине.       Поднявшись раньше всех, он долго полоскался над ручьём и разглядывал, хорошо ли лежат пряди его платиновых волос.       йДей вообще был хорош. Как и все сиды, он обладал точёным лицом и стройным телом, гибким, как молодая ива. Впрочем, особо он своей внешностью не гордился никогда — она казалась ему естественным, как и всё, что с детства окружало его.       Сейчас же он радовался ей как никогда.       Остальных кадетов Дей нагнал за завтраком и, отыскав Лугуса, которому накануне обещал мёд, потребовал сдержать данное слово.       Лугус почему-то не хотел идти до конца — хотя Дей впервые видел, чтобы страх перед чем-либо перевешивал для него стоимость хорошей еды.       — Пошли, — сказал наконец он, когда завтрак уже подходил к концу и, выведя Дея из столовой, повёл его вдоль реки, а затем остановился, укрывшись в тени молодого дуба.       — Вот, — прошептал он. — Смотри.       На берегу реки, кидая маленькие камешки в прозрачную воду, сидел юноша с длинными волосами цвета спелого каштана. Кудри его слегка колыхались на ветру, скрывая от Дея лицо, но в стройной фигуре абсолютно точно не было ничего, что заставило бы бояться или позволило распознать родство с фомором.       — Да что в нём такого? — спросил Дей так же шепотом.       — Ты что, не понимаешь? — спросил Лугус. — Он — убил Элбона. Говорят, что он станет одним из семи.       — Убил? — переспросил Дей. Видимо, слишком громко, потому что сидевший на берегу резко обернулся, и глаза его, малахитовые, с прожилками цвета яшмы, впились Дею в лицо.       — Бежим! — выдохнул Лугус, но Дей бежать не мог. Ноги его стали ватными, и он едва не рухнул на траву, как будто эти глаза пронзили его насквозь.       Лугус схватил Дея за локоть и, ломая ветки кустарника, почти что волоком потянул прочь.       А Девон остался сидеть, задумчиво глядя им вслед. В самом деле, с тех пор, как Элбон упал в овраг, к нему не подходил никто. Даже Кима, кажется, стала сторониться его.       Впрочем, Девон ничуть не волновался об этом — до сих пор. Ему было всё равно.       «Ещё один год», — подумал он, швыряя в воду очередной осколок гранита.       Шёл уже четвертый год его обучения в среднем круге. До испытания оставалось всего ничего, но и это было безразлично ему. Его мир — настоящий мир, по которому он тенью скользил день ото дня, отвечал на удары ударами, которые были вдвое сильней, и Девон не чувствовал ничего — плыл в тумане, как и вся эта забытая временем земля. И только в день посвящения молодняка из тумана, давно уже окутавшего его, живыми отблесками проступили серые, как дымчатый хрусталь, с тёмно-синими проблесками, какие можно увидеть в глубине моря поздней осенью, глаза.