Тайны священных рощ

Как ни старался, Дей не мог выкинуть из головы мальчишку, которого видел на берегу реки. Он думал о нём всю осень, всю зиму и всю весну. Думал перед сном и думал, просыпаясь рано утром, пока не придумал себе собственного Девона из рода Ястребов, сотканного из обрывков сплетен и собственных снов. Имя своего кумира Дей узнал довольно быстро — понадобилось всего лишь несколько горшков с мёдом и парочка ломтей солонины. — Де-вон, — перекатывал он на языке, оставаясь в одиночестве, и дополнял придуманный образ новой чертой. На самом деле, о Девоне он и без того немало знал. Знал, что тот на три года старше его самого. Что мать его звали Ронат, и что она была одной из трёх приближённых жриц, пока не умерла, не пережив свои третьи по счёту роды — последние, которые были ей разрешены. Знал, что отец воспитывал сына как наследника, хотя у него были сыновья от наложниц старше самого Девона, и что Девон с детства учился воинскому мастерству — скорее всего куда более тщательно, чем сам Дей, потому что род Горностая предпочитал добиваться своего без меча. Теперь Дей знал также, что пресловутый Элбон сам завязал ту драку, в которой свернул себе шею, так же, как завязывал драки до этого много и много раз. А вот убил ли Девон своего противника, или тот свалился в овраг сам, Дею было не у кого спросить, и он представлял себе то один, то другой вариант. Девон был так близко — и в то же время так далеко, что это сводило Дея с ума. Иногда он был почти что готов подойти и спросить напрямик: «Девон, ты правда его убил?» — но стоило ему отыскать молчаливую фигуру в строю других кадетов, как Дей тут же тушевался и ругал себя за глупость. Как можно было начинать знакомство так? А как? Этого он не знал. Впервые в жизни Дей из рода Горностая не знал, что сказать. Он говорил с друидами и с приближёнными жрицами, со старшими сидами, а однажды, когда его представляли ко двору, поцеловал руку самой богине — и ни разу не случалось с Деем такого, чтобы он не знал, что сказать. Стоило же ему завидеть Девона, как ноги становились ватными, и все слова вылетали из головы. Девон же, казалось, смеялся над ним. Иногда он награждал младшего кадета долгими задумчивыми взглядами, но никогда не подходил сам, хотя, казалось бы, чего это стоило ему? Его боялись так, что вряд ли кто-то смог бы ему отказать, и поговаривали даже, что Девон пользуется этим, когда хочет кем-то овладеть. Впрочем, в этом Дей предпочитал сплетням не верить. Девон был настолько красив, а глаза его сияли как звёзды в ночном тумане — и можно ли было поверить, что он бывает с кем-то незаслуженно груб? Что он пользуется кем-то? Да каждый, на кого он смотрел, должен был сам ему угождать! — в этом Дей был твёрдо уверен и продолжал смотреть, гадая, когда же Девон предложит что-нибудь подобное ему. Наблюдая за Девоном в перерывах между учёбой, Дей не раз замечал, как завязываются перепалки между ним и другими кадетами. Тогда пальцы Дея сами тянулись к мечу, в непроизвольном желании защитить, вступиться за него — но это было смешно, вступаться за такого, как он, и Дей продолжал стоять неподвижно, издали наблюдая за тем, как старший сид разбивает кулаки в кровь. Надо сказать, что как правило кулаки его страдали больше, чем лицо. Все его построение немного опровергало то, что все до одной перепалки Девон начинал сам — потому что кадеты давно уже боялись к нему подходить. Иногда Дей видел, как Девон задумчиво поглаживает золотой обод серпа, с которым учили обращаться его отряд. Сам Дей занимался с мечом, как и все, кого готовили стать просто одним из воинов туат. Девон же был избранным, и теперь уже Дей точно знал, что тот должен стать одним из семи. «Двадцать семь войдут в Ночь Полнолуния в Древесный храм — но только семь выйдут из него» — эту формулу Дей заучил наизусть, хотя она и не касалась его самого. И сглатывал каждый раз при мысли о том, что Девон может и не стать одним из тех семи. Девон стоял на площадке для тренировок и задумчиво поглаживал золотой серп, которым только что лишил чучело головы. Он улыбался при мысли о том, что совсем недолго осталось ждать испытания. «Двадцать семь войдут в Ночь Полнолуния в Древесный храм — и только семь выйдут из него». Девону не было жаль никого из тех двадцати. Он ненавидел их всех — всех до одного. Всех, кто был причастен к смерти его семьи. Всех, кто заносил священные серпы. Всех, кто молча смотрел, и всех, кто смел говорить о том, что его отец предал Туат. Он уже прошёл одно испытание и знал, что ждёт его впереди. Всех их соберут под куполом, но не все получат серпы. Священное оружие будет ждать их в круге света, и только семь успеют взять его в руки — семь, которые доживут до утра. Остальные останутся лежать, окропив своей кровью корни Великого Дуба. — Как же любит, когда его удобряют кровью, этот проклятый Дуб, — прошептал он, разглядывая, как мальчишки лупят своих соломенных манекенов. Девону было всё равно, станет ли он одним из семи. Он готов был умереть так же, как умрут те, кто был слаб. Но если бы он выжил… Девон знал, что собирался сделать тогда. Он дождался бы дня, когда его, как и других стражей, представят Дану, и рванулся бы вперёд, чтобы перерезать ей горло её же серпом. И неважно, что Дану возродится с новым лицом. Ему достаточно изуродовать одно. С каждым годом и с каждым месяцем его злость становилась сильней. Она застилала все остальные мысли кровавой пеленой и заставляла пальцы белеть, сжимаясь на рукоятке серпа. А самого Девона — улыбаться. Холодной, равнодушной улыбкой, которой боялись здесь все. Давно уже не осталось тех, кто смел бы подходить к нему и первым заводить разговор. Давно уже не осталось тех, кто смел бы оскорблять его или его семью. Его называли фомором, полукровкой, чудовищем с северных гор. Он никогда не был с фоморами в родстве — но ему было всё равно. Подобная слава даже радовала его. Только два просвета было в его персональной пелене. Первым стали старинные свитки — как и всех их, стражей из круга семи, его учили читать и, пользуясь своей привилегией, всё время, свободное от тренировок с серпом, Девон проводил в архиве, изучая сказания предков, звёздные карты и заклятья, которые, впрочем, всё равно не работали в его руках. Он всерьёз задумывался о том, что если бы не судьба, которую уготовила ему Дану — судья изгоя и стража у себя за спиной — он хотел бы стать друидом и изучать мир, который окружал его. Учиться лучше понимать бег солнца по небосклону и шорохи трав, в которых таилась сама жизнь. Он чувствовал, что есть что-то ещё, что ему не могут преподать в академии, и что он должен будет постичь сам. Но тут же одёргивал себя, напоминая, что все его мечты не имеют смысла — он был тем, кем был. И всем, чего ему дозволено было желать, была месть. Он холил свою злобу, как драгоценный цветок, медленно прораставший в его душе, и ждал — когда же наступит священная ночь. — Слышно ли что-нибудь о тех пришельцах, появление которых предсказал Глокхмэй в прошлом году? — Люди из нового племени, которые выйдут из тумана? — Риган потянулся и, отодвинув в сторону пуховое одеяло, сел. — Это смешно, моя богиня. Сотни лет со стороны восхода не приходил никто. Дану протянула руку, касаясь кончиками пальцев мускулистой спины Великого Друида. Проследила рельефные впадинки там, где мышцы перетекали друг в друга. Коснулась длинных белоснежных волос, которым позавидовал бы любой сид, и потянула их на себя, рассчитывая уронить любовника обратно в постель — но Риган лишь повёл плечом, стряхивая её кисть, и встал. Дану никогда не дала бы ему тридцать пять. Тело Ригана принадлежало не сиду, кровь которого разбавлена кровью Фир Болг. Он был истинным сид, и каждая клеточка его тела дышала могуществом их общей прародины и вечной молодостью, которой теперь не мог похвастаться почти что никто. Риган был великолепен — со своими снежными прядями волос, разметавшимися по плечам, со смуглой кожей, плотно обтягивавшей мускулистый торс, с бёдрами, будто бы высеченными из мрамора — но Дану не спешила ему об этом говорить. С каждым годом девушке, которую назвали богиней, едва ей исполнилось пять лет, всё больше казалось, что Риган и без того ценит себя слишком высоко. Риган был старше её — хоть и всего лишь на несколько лет. Но эти годы пролегли стеной между ними, подарив ему то влияние среди древних сидов, которого не было у неё самой. Иногда девушке, которая давно уже забыла своё имя, чтобы называться Дану, дочерью Дану, вечной богиней и матерью всех сид, становилось страшно при мысли о том, что не она правит народом туат — а Риган, который пророс сквозь её народ как Вечный Дуб, и так же прочно впился корнями в жителей её земли. — Я всё ещё думаю, — сказал она, сквозь полог ресниц наблюдая за тем, как Риган потягивается, демонстрируя своё великолепное тело как довольный кот, подбирает тунику из тонкой парчи и, продев в неё руки, накидывает на плечи мантию из драгоценного бархата, расшитого серебром, — я всё ещё думаю, что предать забвению род Ястребов была неудачная мысль. Они были одним из четырёх столпов, на которых исконно покоилась моя власть. Они были мне нужны. — Перестань, — Риган поморщился и, качнув головой, встряхнул прядями белоснежных волос, заставляя их упасть на плечи поверх мантии красивой волной. — Дело сделано и назад пути нет… — он помешкал и закончил с улыбкой, — моя богиня. — Кто будет защищать землю Туата Де Дананн, если Ястреба больше нет за моим плечом? — Может быть, это буду я? — наклонившись над ложем богини, Риган запечатлел на её плече лёгкий поцелуй. — Ты, — Дану не сдержала презрительного смешка, — Риган, ты всегда защищал только себя. — У тебя есть Стражи, и они верны тебе. — Может быть, — богиня села, придерживая покрывало у груди одной рукой, — но их не достаточно, чтобы защитить всех туат. Риган не ответил. Он повернулся к Дану спиной и принялся стягивать мантию ремнём. — Ты выбрал себе преемника? — спросила Дану ему в спину. Риган вздрогнул. — Ученика! — резко поправил её он. — Как не называй, Риган. Ты выбрал или нет? Риган стиснул пальцы поверх ремня. — Да, — сказал он и улыбнулся. — Ты будешь рада. Он один из тех, кого тебе так жаль. — Кто? — Увидишь, — Риган улыбнулся и, на мгновение повернувшись к ней лицом, снова отвернулся, так что волосы хлестнули его по щеке. — Я хочу, чтобы ты представил мне его. — Само собой.