Mea culpa

Сутки назад «Зельда» вошла в территориальные воды Японии. Последние планы были составлены, последнее совещание состоялось, и боле праздное существование членов Гильдии не омрачалось ни отчетами о перепалках времен деятельности в Америке, ни внеплановыми собраниями в кабинете мистера Фицджеральда. По обоюдному настоянию главы Гильдии и ее стратега, эсперы мирно укрепляли дружеские связи друг с другом, проводя время в приятных беседах, остроумных дебатах и партиях в бридж. Местная атмосфера достоинства и взаимоуважения никоим образом не располагала к суетливым метаниям и страданиям чушью вроде раздумий о смысле жизни и цели бытия. В высшем свете темы смерти, морали и религии были чем-то вроде мигрени или несварения желудка после чересчур плотного ужина: они были ясны и касались всех и каждого, но поднимать их не считалось приличным. Ведь какой смысл омрачать жизнь богемы мрачными рассуждениями в стиле декаданса, если можно обсудить что-нибудь из Ростана, перемыть кости политикам империй, давно исчезнувших с карт, полюбоваться на эскизы Энгра или послушать запись Пуччини на старинной граммофонной пластинке? Иметь собственнический взгляд на красоту — не значит быть чуждым красоте, что, собственно, и любил повторять лорд Фицджеральд, развалившись в обитом кремовым шелком кресле в углу уютной кают-компании «Зельды» и раскуривая крепкую гаванскую сигару. — Как вам нравятся прерафаэлиты? Вопрос Френсиса не прозвучал странно — среди белых с золотом переборок, гобеленов и картин просторного помещения, где после изысканного ужина собрался основной состав Гильдии, ничто не звучало уместнее возвышенных бесед об искусстве. Однако попытка Фицджеральда завести приятную беседу была встречена без особого энтузиазма: очевидно, большая часть собравшихся имела весьма посредственное представление о тонкостях направлений живописи (в смысле даже отличить Винтерхальтера от Бартон-Барбера эти ребята едва ли могли). Стейнбек торопливо сделал вид, что ужасно заинтересован томиком Байрона, только что насильно отнятым у возмущенного По, мисс Олкотт, старательно перебиравшая свои бумаги, вообще не услышала вопроса, Твен нервно хихикнул и вернулся к созерцанию потолка: хватив за ужином непривычно большую порцию мускатного вина из личных запасов Фицджеральда, он едва ли был заинтересован во вступлении в искусствоведческую дискуссию. О Лавкрафте можно и не говорить. — Прерафаэлиты? — тихо спросил Эдгар и протянул в хрустальной вазе женственно-хрупкую белую руку, чтобы взять несколько виноградин с кисти сорта Бажена (единственного, что смог пережить долгое путешествие). — О, не те ли ребята, что имеют отношение к моей любимой «Офелии»? — Они самые, — негромко отозвался Мелвилл, оглаживая седую бороду, — а точнее этот, как его бишь… Джордж Миллс? — Джон Миллес, мистер Герман, — мягко поправил Френсис, небрежным движением сбивая с сигары пепел. — А с ним и Россетти, и Берн-Джонс. Не могу судить, но меня никогда не впечатляли представители этой школы. — Отчего же? Несколько человек вздрогнули от неожиданности, из рук По выпал виноград (что стало причиной бурной радости Карла, поспешившего этим воспользоваться), а Олкотт пискнула и рассыпала бумаги, тут же бросившись собирать их в стопку с ковра: впервые за вечер в беседу вмешался Готорн, молчавший и за завтраком, и за обедом, и во время совещания. Фицджеральд, однако, остался невозмутим, и спокойно встретил тяжелый взгляд священнослужителя. — Ну, знаете ли… Эти скованные позы без танцующей легкости, тяжеловесные целомудренные одежды, глубокие тени и мрачные лица. У женщин прерафаэлитов нет ни капли женственности, — фыркнул магнат и тут же усмехнулся, довольный не очень-то тонким каламбуром. — Целомудрие не есть женственность, по вашему мнению? — тихо переспросил преподобный, закрывая библию; казалось, что он настроен на словесную дуэль: идеально прямая спина, плечи развернуты, подбородок воинственно вскинут. — По-вашему, «Благовещение» Россетти недостаточно хорошо? — А я погляжу, для вас хороша любая картина, где девушка до самых пят задрапирована в саван, сковывающий ее движения и скрывающий ее формы, — саркастически хмыкнул Фицджеральд. — Ах, ну да, пара пухлых херувимов и охапка лилий как дополнение — и счастью вашему нет предела. Скажете, и ван Эйка любите? — Люблю! Люблю строгость черт, взвешенность каждой линии, благообразие портрета. — И статичность? Бросьте… В гостиной стало тихо, и даже глупо хихикавший Твен замолчал, поняв, что намечается что-то интересное. Чуть больше полудюжины пар блестящих глаз устремились на оппонентов, ожидая, что сейчас последует взрыв. Два взгляда скрестились, словно клинки рапир. Казалось, вот-вот полетят искры. — А почему вы так уверены, — Натаниэль чуть наклонился вперед, и отсвет люстры сверкнул в стеклах его очков, — что библейские сюжеты не могут быть красивы, а святые девы — очаровательны? Чем плоха нежность «Мадонны с розой», чем вам не нравится сдержанное, полное достоинства величие «Коронования Богоматери» Веласкеса? Святая Дева, клянусь, на ней прекраснее любой из земных женщин. — Вот оно! Раз уж мы коснулись темы небес и земли, — Френсис чуть прищурился и косо посмотрел на богослова, словно нащупав его слабое место, — то мне было бы интересно услышать ваше мнение о «Любви небесной и любви земной» Тициана. Будь вы Парисом, кому из девушек вы отдали бы яблоко? — Ни одной из них. Как видите… — Готорн мог и хотел продлить спор, но короткого взгляда на стенные часы хватило, чтобы унять его пыл. — Как видите, мои одежды слуги Божьего лишают меня права судить о женской красоте с моей точки зрения как мужчины, а как искусствовед я не очень хорош в силу семинарского образования. Публика выдохнула с облегчением — взрыва не будет. С интересом покосившись на подчиненного, который сидел потупив взор, Френсис усмехнулся уголками тонких губ и вернулся к снисходительно-дружескому тону: — Коль скоро вы признали это, отложим дискуссию до лучших времен. Если бы здесь присутствовала мисс Митчелл, она была бы рада поддержать беседу, но, увы, у нее опять какая-то беда с ее горничной. Кажется, у девушки нашли ветрянку… Впрочем, неважно. Давайте лучше переведем диспут на темы более приземленные. Вы говорите, вам претят героини картин. А что же наши общие знакомые? — Прошу прощения? — Готорн нахмурился, заподозрив подвох. — Какой вы находите леди Агату? Она отсутствует, однако Кристи выше мелких обид и едва ли будет в сердцах на нас. — Красива, умна, высокомерна, жестока, — произнес Натаниэль столь же спокойно и невозмутимо, словно минутная стрелка не соскользнула с отметки в тридцать минут, лишив его звания пунктуального человека в глазах одной особы. — Один лишь взгляд ее прекрасных глаз проникнут презрением к нам, простым смертным. Она привыкла отдавать приказы, а не покоряться им. — Мисс Монтгомери? — Вспыльчивое дитя, которое пока не знает, чего именно хочет. — Мисс Олкотт? Услышав, как где-то рядом посыпались листки вечерней корреспонденции, Готорн укоризненно покачал головой: он не собирался портить настроение мисс Луизе, девушке нервной и чувствительной, тем более что относился к ней дружески. Подивившись жестокости Фицджеральда, сейчас забавы ради отдавшего эту мышку на растерзание ему, проницательному язвительному книгочею, священник поднял глаза на перепуганное личико стремительно покрасневшей мисс Олкотт и ободряюще улыбнулся: — Вы же знаете, что мы друзья. Нехорошо с вашей стороны. Ну, ладно. Эта леди хороша всем, но то, как остро она реагирует на самые невиннее замечания в определенных ситуациях, наводит на мысль, что… — взгляд светлых глаз мужчины, казалось, смотрел в душу — так смотрели многие священнослужители, — …что у нашей маленькой мисс есть большая тайна. Я прав, Луиза? — Н-не знаю. Окончательно сникнув, мисс Олкотт торопливо открыла блокнот и лихорадочно заскрипела карандашом, обвивая желтоватые листы мелким убористым почерком. Готорн тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, запустив пальцы в волосы на затылке. Опоздания — пять минут, но его простят. Он успел расслабиться, но, встретив насмешливый взгляд Фицджеральда, понял, что это еще не все. — Что же насчет мисс Митчелл, господин суровый обличитель? Ловушка захлопнулась. Преподобный готов был поклясться, что слышал, как лязгнули железные челюсти капкана. Взглянув в полные ехидства глаза Френсиса и почувствовав на себе заинтересованные взгляды остальных, Натаниэль торопливо прокрутил в голове варианты отступления. Он может отказаться отвечать, но после того, что он наговорил об остальных девушках, это покажется странным. Он может ограничиться гадостями, но это живо передадут Маргарет, и его существование превратится в ад. Он может ограничиться комплиментами, но это живо передадут Маргарет, и его существование опять же таки превратится в ад — эта саркастичная особа не даст ему прохода со своими привселюдными насмешками. В светском обществе в последнее время хорошее отношение мужчины к женщине постоянно принимают за попытки ухаживания. Хотя… Ей богу, не вещать же всем собравшимся о том, как он не один раз подносил к губам узкую ладонь упрямой южанки; как умоляюще заглядывал в синие омуты глаз, ища в их невинной лучистости искупления своих прегрешений; как устало склонял голову на маленькие колени, тепло которых ощущалось даже сквозь добрую полудюжину шелковых юбок, и шепотом рассказывал о своих тревогах и печалях как на духу, не боясь быть непонятым. Она всегда понимала. Они — не поймут. Что ж, импровизация. Глубоко вздохнув, Готорн припомнил стиль, в котором произносил проповеди с кафедры в провинциальной церкви, куда его определили после семинарии, и выпустил своего внутреннего Фролло*: — О, подобных персонажей, мистер Фицджеральд, полным-полно на страницах любого приключенческого романа, да и у классиков таких леди хватает. Таких была не одна дюжина и даже не одна сотня. Такие — выше времени и не вписываются в канву человеческого века, потому что они — воплощение голоса порока в каждом из нас, это отпечаток плотского греха, который мы должны всячески в себе подавлять, чтобы избежать геенны огненной. И на минуту преподобный увлекся. Он забыл, что перед ним не его паства в глухом прибрежном Салеме**, где он родился и вырос, забыл, что не читает проповедь, взывая клеймить грешников, каяться и обличать порок, забыл, что опаздывает уже на десять минут, что его станут искать… В нем, откровенно говоря, проснулся странный, неуместный азарт, тот самый азарт, каких-то пару сотен лет назад охвативший пламенем костров инквизиции Старый свет и перекинувшийся в Новый вместе с первыми искрами истинной, христовой веры. Как показалось Натаниэлю, в ушах его звучал глас Божий. Этот глас, конечно, заглушил и чуть слышный шелест легких шелковых юбок по сверкающему паркету за его спиной, и тревожное перешептывание Стейнбека с Олкотт, и ехидный смешок Твена. Приближалась катастрофа, но мистер Готорн, охваченный праведным пылом, не замечал этого и жизнерадостно летел навстречу бездне. — …тонкий стан, белая кожа с легким румянцем лживой стыдливости, шелковые кудри и сияющие глаза василиска, о которых писал Джойс***. Но эта очаровательная внешность, эта ядовитая красота — лишь пустая оболочка, под которой нет ни сердца, ни бессмертной души, ни веры во Всевышнего, ибо каждым своим грешным вздохом подобные недостойные создания попирают заветы Господа. Манящая внешность, короткая мимолетность тленной грации — вот все, что в них есть. Красивая кукла, изящная безделица. Это — та самая языческая Афродита, ложная богиня, которая со своей неуемной жаждой признания, с осознанием всевластия своей красоты, стала причиной гибели сотен людей****. Это — миледи Винтер у Дюма, прекрасная, но коварная, готовая идти по лужам крови своих соратников к своей цели, известной лишь Богу или сатане, — в ход пошла тяжелая артиллерия — цитаты из Библии: — Это — львица рыкающая… — А это — идиот в сутане. Хороши напарники, правда? Внутренне содрогнувшись, Натаниэль прервал свою обличительную проповедь, полную праведного гнева и воззваний к пастве, и медленно обернулся. Все, что он успел застать — клочок белого шелка, исчезающий в темноте коридора, и затихающий стук каблучков. Почувствовав, как щеки обдало жаром, преподобный поспешно извинился и рванулся следом, прижимая к груди библию, которой он столь активно размахивал пару секунд назад. Лицо пылало, в ушах шумело, и громовой взрыв хохота за его спиной уже не имел значения. «Все равно епитимью накладывать, так я это прибавлю».

***

— Дурак. Лохматый дурак. И за что я вас терплю? Натаниэль молчит, привычно опустив голову на колени девушки и закрыв глаза. Он согласен — сегодня он превзошел самого себя, причем в далеко не лучшем из смыслов этого выражения. Другая бы не вытерпела, другая бы закатила скандал, другая бы послала его к черту. Другая. Но не Маргарет. В который раз Готорн с удивлением убеждался в том, что эта еще совсем юная особа, едва успевшая выйти из-под опеки родителя, во многих ситуациях проявляет совсем не детскую мудрость. Она не сердилась на его выходку, нет. Конечно, поворчала для порядка, вызвала нервный хохот гильдийцев во время его гневного спича в гостиной, чтобы осадить его, но зла не держала. Молча прижавшись щекой к колену девушки, мирно устроившейся в кресле, преподобный время от времени отрывался от книги, которую держал в руках, и с некоторой опаской во взгляде украдкой поглядывал на лицо мисс Митчелл. Та была спокойна. Лишь в глазах какая-то смутная грусть, да тонкие пальцы рассеянно перебирают жемчужины на шелковой нити вокруг шеи: неужели все же расстроилась? — Маргарет. Мар-га-рет, — тихо произносит священник, растягивая каждую гласную, словно пытаясь распробовать это имя на вкус, — Скажите, я вас обидел? — Ничуть, — и вот она снова отводит взгляд; ни слова упрека, но он все же чувствует себя последней тварью. Тяжело вздохнув, мистер Готорн возвращается к чтению, но текст что-то не воспринимается. На скулах мужчины все еще алеет остаток румянца — несмотря на внешнее высокомерие в обращении, он не чужд совести и прекрасно понимает, что виноват. Однако у него хватает мудрости осознавать, что извинения и прочие глупости неуместны — Митчелл горда, а значит и в остальных ценит чувство собственного достоинства. Более того, она воспримет мольбу о прощении как слабость, а это — то, чего она никогда не прощает. Сильная девушка, странная девушка. Бросив еще один взгляд на невозмутимое лицо южанки, Натаниэль тихо пожимает плечами и поднимается, закрывая книгу; Маргарет поднимается вслед за ним, привычно расправляя юбки и поправляя шелковую шаль на плечах. Девушка выглядит несколько безучастно, что слегка настораживает Готорна, но тот находит в себе силы смолчать и обойтись без ужасного вопроса вроде «почему вы так печальны?». Осторожно поправив очки, он неспешно направляется к двери и останавливается на пороге: — Если не возникнет внештатной ситуации, то к завтрашнему утру мы должны быть в Йокогаме. Предстоит немало работы, так что вам следует отдохнуть. Не засиживайтесь над романом и не мучайте себя размышлениями о семье. Все образумится. — Разумеется… Мистер Готорн? — Да? — Моя служанка в очередной раз слегла. В этот раз — с ветрянкой. Не могли бы вы… По тому, как леди стушевалась, Натаниэль отлично улавливает суть недосказанного предложения. Снисходительно фыркнув, преподобный спокойно кивает и, аккуратно обойдя девушку вокруг, принимается распутывать тесемки ее корсета, благо очки позволяют рассмотреть чертовы мелкие узелки и петельки, которые без оного оптического прибора он бы не заметил даже на расстоянии вытянутой руки. Однако когда корсет оказывается распущен, а платье падает на доски палубы легким сплетением шелка и кружев, мисс Митчелл оборачивается к нему через плечо, и в глазах ее читается легкий шок: — Я хотела просить вас… Лишь принести мне воды, сэр. Я вполне способна справиться с платьем сама. На миг опешив, Готорн делает шаг назад, окидывая расфокусированным взглядом фигуру девушки в белом батисте сорочки, и медленно переваривает полученную информацию. Когда же до него доходит, улыбки не могут сдержать уже оба. — Вы немного похожи на призрак, — чуть слышно произносит священник, рассматривая белые складки до пола; желтоватый свет лампы на краю стола подсвечивает мягкий абрис фигуры девушки странным сиянием, наводя на мысли о мистике. — Вот как? — Пообещайте не проходить сквозь переборки и не растворяться в воздухе. Маргарет вновь оборачивается и не может сдержать смешка, осознав, что серьезный тон преподобного — не плод его актерского мастерства, а искренняя вера в то, что она может коварно улизнуть в море, провалившись сквозь пол, а потом улететь на шабаш. На Лысую гору. — Маргарита у Гёте, Маргарита Наваррская, Маргарита у Булгакова… А теперь и вы. Меня страшит это имя. — Уймитесь, святой отец. Неужели человек из плоти и крови может пугать вас? — Человек? «Он идиот или прикидывается?» Осторожно взяв ладонь священника в свою, Митчелл невольно закатывает глаза, наблюдая на его лице всю гамму эмоций от неверия до какого-то оттенка суеверного страха, проводит его ладонью по своему предплечью, позволяет коснуться шеи. И замирает, едва завидев во взгляде Готорна нескрываемое ехидство: — Ах вы! Сыграли дурачка, чтобы… Мягким движением ладони приспуская с округлого девичьего плеча рукав легкой батистовой сорочки, преподобный тут же пылко прижимается холодными губами к обнажившейся бархатистой коже, заставляя леди прервать возмущенный спич и содрогнуться, словно от касания стали. Прерывисто вздыхая, мисс Митчелл запрокидывает голову на плечо мужчины, открывая тонкую белую шею, и Готорн запускает пальцы в ее волосы, распуская тугой узел на затылке и зарываясь лицом в тяжелые темные пряди, блестящим каскадом рассыпавшиеся по алебастровой коже девушки. Не отдавая себе отчет в происходящем, Маргарет слегка подается назад, прижимаясь спиной к груди священника, и глухо шепчет: — Где же ваша святость, отче? — Там, где и ваша добродетель… Девушке нечего возразить на это, и она слабым жестом приподнимает хрупкую кисть, скользя кончиками теплых пальцев по прохладной скуле Готорна. Вздрагивая от ощущения дрожи маленьких плеч под его широкими ладонями, выпестовывая медленно разгорающееся где-то за пределами здравого смысла влечение, Натаниэль осторожно тянет вниз мягкую материю сорочки Маргарет, и светлый батист с неразличимым шорохом оседает на темнеющий от времени паркет. Мужчина делает шаг назад, чтобы окинуть ищущим взглядом тоненькое девичье тело, но ему не дают шанса сделать это. Торопливо обернувшись, мисс Митчелл льнет к его груди, закрывая его глаза маленькими ладонями, пахнущими нарциссом и почему-то алоэ*****: — Стойте же, не спешите. — Мне нельзя видеть вас? — Нельзя… — Готорн не сопротивляется, ощущая, как ласковые руки девушки снимают с него очки и опускают на его веки мягкий покров шелковой шали, концы которой неумолимо затягиваются меж прядей его серебристых волос на затылке, лишая возможности смотреть. — Отчего нет? — шепчет преподобный, ощупью находя опустившиеся на его грудь ладони Маргарет и накрывая их своими. Натаниэль не может видеть лица девушки, но лукавая, с легкой горечью улыбка, появившаяся на ее губах, почти осязаема — так хорошо известны ему ее осторожные повадки. Мисс Митчелл молча справляется с раздражающим количеством пуговиц тяжелой черной сутаны и теперь уже скользит пальцами по его плечам и спине, освобождая его от рубашки. Когда та падает на пол рядом с ее сорочкой, — ворохом батистовых кружев — леди внезапно отстраняется. Готорн невольно подается вперед, нелепо взмахивая руками и пытаясь обнять гибкий стан Маргарет с тем же успехом, с каким неловкий сатир мог бы пытаться поймать в объятия лесную нимфу. — «Красивая кукла, изящная безделица», — тихий голос девушки звучит укоризненно в непроглядной темноте; легкие шаги ее по деревянному полу неслышны уху, и священник замирает на месте, беспомощный и смирившийся, шепотом твердя неловкие слова извинения. Но леди милосердна, и, едва успев раскаяться в своих неосторожных словах, Натаниэль ощущает на губах касание ее уст. Поцелуй, сначала нежный и невинный, медленно перерастает в пылкий и настойчивый, полный сдерживаемого вожделения и страсти, скованной голосом угасающего здравомыслия. Ладони преподобного мягко ложатся на тонкую талию Маргарет и неторопливо спускаются ниже, бережно поглаживая женственно-округлые бедра. Обострившимся в кромешной тьме слухом он жадно ловит прерывистый вздох девушки в его приоткрытые губы и едва различимо усмехается, сильнее сжимая стан леди и углубляя поцелуй, уже не заботясь о том, не напугает ли ее такой напор. — Развяжете шаль? — хриплым шепотом спрашивает Готорн, на короткое мгновение отрываясь от искусанных губ леди. — Нет… Вы говорили о красоте, — теплые пальцы мисс Митчелл пробегаются по его груди и спускаются к животу, заставив священника внутренне затрепетать, — вы говорили, что сожалеете о сказанном тогда. Подтвердите слова делом — пусть моя…красота не отвлекает вас. Ведь вы сами столько говорили о тленности прекрасного, — в темноте глухо звякает пряжка ремня преподобного, — а ведь вы не софист, верно? — Вы же не думаете, что я искренне верю в то, что наговорил? Но она поддается ему и не противится, когда мужчина мягко опрокидывает ее на пол, не дав удариться, и слегка выгибается под ним, ощущая тяжесть его тела. Лопатки упираются в отполированные доски паркета, мягкие волосы рассыпаются по мореному дубу волнами гречневого меда в отблесках единственной лампы, горящей в каюте. Готорн поспешно избавляется от остатков одежды, путаясь и раздраженно хмыкая, но когда Маргарет настойчиво тянет шелковый шнурок его распятия, останавливает девушку, мягко, но решительно перехватывая ее руку: — Не нужно. И она вновь смиряется, оставляя ему эту последнюю соломинку, за которую он так упорно цепляется. Она рвано дышит, и ее белая грудь, вздымаясь, слегка касается груди Натаниэля, заставляя того ощутить очередную волну жара, упрямо захлестывающую рассудок. Расплачиваясь за свою оплошность, он не имеет права взглянуть на Митчелл, но ощущает, как под кончиками его пальцев трепещет хрупкое напряженное тело. Преподобный осторожно перемещает руку выше и замирает, чувствуя, как о клети ребер под шелком кожи Маргарет неистово колотится встревоженное сердце, словно тщась проломить хрупкую грудь девушки изнутри и оставить ее на его руках сломанной марионеткой, прекрасной и бездыханной, будто святые мученицы на полотнах мастеров древности. Она была от небесного, от земного в ней была лишь плоть, и с каждой секундой священник осознавал это все острее. Мысль об обладании, единоличном и безраздельном, будоражит сознание, но остатков самоконтроля хватает, чтобы слегка ослабить хватку и приподняться на локте, отрываясь от девушки. Тяжело вздыхая, Готорн наугад протягивает ладонь и замирает, касаясь пушистых волос Маргарет, лишь единожды столь послушной и тихой. — Назад дороги не будет. На миг Натаниэль ощущает сомнение девушки, практически осязая тонкую складку меж ее темных бровей… Но колебания рассеиваются, словно утренняя дымка над водой, когда леди опускает руки ему на плечи и обвивает его за шею, притягивая к себе: — Знаю. Преподобный тихонько усмехается ее смелости, идущей явно от упрямства и нежелания показаться слабой. Есть в этом что-то детское, но он не осуждает ее. Уже не обращая внимания на складки бежевого шелка, временно ослепившие его, мужчина властным движением сминает в объятиях хрупкое девичье тело и с шумным вздохом прижимается щекой к тонкой шее Маргарет, опаляя дыханием кожу цвета слоновой кости. — Страшно? Девушка отрицательно качает головой, продолжая обнимать его легко и доверчиво, и чуть всхлипывает от боли, когда Готорн входит в нее. Он шепчет извинения, касаясь невесомыми поцелуями щек Митчелл, и замирает, опешив, когда ощущает на своих сухих губах влажную соленость ее слез. Разум, убаюканный касаниями рук Маргарет и ее полными истомы вздохами, мгновенно пробуждается, и священник внезапно осознает происходящее. Шелковая шаль скрывает от подернутого слезами взгляда девушки выражение ужаса и стыда в глазах Натаниэля, но она все же понимает его волнение и заставляет себя улыбнуться, запуская пальцы в его серебристые волосы: — Похоже, страшно здесь только вам… — Простите меня. — За что? Она не дает ему ответить и притягивает его ближе, осторожно целуя. Два дыхания сливаются в одно, и различия исчезают. Он — не скованный догматами и строжайшими обетами служитель церкви, она — не чопорная леди, воспитанная в праведности полусотней благоразумных старых дев. Ночью все кошки серы, и символы обязательств, навязанных им, — ее элегантное платье, его черная сутана и библия, — в беспорядке раскиданы по деревянному полу каюты, и неверный свет тусклой лампы на краю письменного стола освещает не наследницу отцовских долгов и не слепое орудие суда Всевышнего. Нет. Женщину и мужчину. Между рваных движений Готорна девушка невольно запрокидывает голову, прерывисто вздыхая; неосторожные пальцы Натаниэля скользят по ее шее, и тонкая нить жемчуга рвется под ними с чуть слышным треском. Холодные матовые шарики рассыпаются во все стороны, глухо постукивая по темному паркету, словно отмеряя секунды, на которые два впавших в ересь грешника отреклись от своих предначертаний. — Mea culpa******, — лихорадочно шепчет преподобный, едва сдерживаясь, чтобы не взять Маргарет грубее, понимая, что это может быть болезненно для нее. — Mea culpa… — Вы раскаиваетесь? — чуть слышно шепчет Митчелл, выгибаясь под священником, и сладко стонет, когда он позволяет себе войти в нее глубже. — Каюсь… — хрипло отзывается тот и склоняется к ней, влажные пряди его растрепавшихся волос падают на ее щеки и лоб. — Каюсь и молю о прощении. Она оставляет мольбу без ответа и лишь тихо льнет к нему, сдерживая стон и в исступлении кусая губы. Ее ухоженные ногти оставляют на его бледной спине длинные алые отметины, но эта боль безразлична ему, он слеп и беспомощен перед лицом всепоглощающей страсти, в пламени которой, словно сухой пергамент, неумолимо сгорают его прежние обеты и убеждения. Какая-то жестокая, шальная мысль о том, что после всего случившегося ему все равно светит лишь геенна, полная адского огня, заставляет служителя Всевышнего преступить Его закон и отдаться желанию окончательно и бесповоротно, пусть и понимая, что этот грех — не тот, который ему будет позволено замолить. Готорн до боли сжимает в руках тоненькую талию Маргарет, ощупью отыскивает ее распахнутые в тихом стоне губы и впивается в них поцелуем жадно, искусывая их до крови, но девушка не противится ему. Еще несколько движений, всхлип, вскрик, бессвязная мольба… Тяжело дыша, преподобный замер и опустил голову, прижавшись лбом к плечу Митчелл. Та отчего-то растерянно молчала, ослабевшими пальцами перебирая чуть слипшиеся пряди его волос, и хмурилась, рассматривая крошечные бисеринки испарины, дрожащие на виске мужчины. В каюте повисла странная тишина, нарушаемая лишь звуками дыхания да бешеным биением сердец, впрочем, медленно затихающим. Устало вздохнув, Натаниэль потянулся было к повязке, но Маргарет перехватила его руку: — Нет. Покорно кивнув, Готорн нащупал отброшенную куда-то в сторону сутану и мягко укутал девушку в ее теплые складки, осторожно поднимая ее с пола и прижимая к груди. Тихонько фыркнув, леди уткнулась точеным носиком в его плечо: — Прямо и чуть налево, святой отец, пока вы не вписались в шкаф и не испортили романтику. Лениво усмехнувшись привычной шпильке со стороны девушки, мужчина осторожно опустил Маргарет на кушетку у занавешенного зеленой портьерой окна и лег рядом, ненавязчиво обнимая ее за талию и нежно прижимая к себе. Старательно изобразив недовольство, девушка что-то сердито пробормотала (очень убедительно, Готорн отдал должное ее актерскому таланту), но возмущаться во весь голос у нее не осталось сил. Детским движением подложив под щеку ладонь, леди закрыла глаза и притихла, убаюканная теплом священника, которое ощущалось даже сквозь плотную ткань сутаны. — Маргарет? — Хм?.. — Вы точно не привидение? — Нет, я вурдалак, и я вас ненавижу, — ехидно протянула Митчелл усталым тихим голосом, — дайте поспать, изверг с распятием.

***

Он садится на край кушетки, тихонько жмурясь от ощущения тепла солнечных лучей, тонкими осторожными нитями касающихся то виска, то шеи, то обнаженной спины. В каюте стоит тишина, и Готорн отчетливо слышит тихое дыхание мисс Митчелл, которая все еще дремлет, уткнувшись щекой в подушку. Он хорошо представляет себе бледное ото сна личико с тонкими чертами, мерно вздымающиеся плечи и четко очерченную линию выступающих ключиц, приоткрытую темными складками его сутаны. Почему-то воспоминание о прошедшей ночи не вызывает ни праведного ужаса, ни отвращения к себе, и на губах преподобного появляется мягкая усмешка: какова теперь цена его обетам? И стоила ли того эта маленькая хрупкая женщина? «Стоила». На какой-то миг Натаниэль протягивает пальцы к повязке, которая все еще покоится на его лице, а затем качает головой и встает, принимаясь на ощупь собирать разбросанные по полу каюты вещи (дважды он едва не навернулся, наступив на жемчуг, рассыпавшийся по деревянному настилу, и поблагодарил бога за то, что не разбудил Маргарет диким грохотом упавшего тела). Аккуратно одевшись и застегнув рубашку, священник направился к двери. Сутану он решил оставить: мисс Митчелл достаточно рассудительна, чтобы потом незаметно отдать ее ему, а вот будить девушку сейчас точно не стоит. Естественно, что она проснется в плохом настроении, у нее все будет болеть, она станет ворчать и ругаться еще больше, чем обычно… Готорн, привыкший стоически выносить наказания за свои слабости, выполняет требование Митчелл до конца: шелковая шаль падает на пол, лишь когда он закрывает за собой дверь каюты. Глаза не сразу успевают привыкнуть к свету, и буквально тут же на него едва не налетает молодой клерк в крахмальном воротничке. — Передвижение с такой скоростью может стоить вам головы, юноша, — тихо, но беззлобно произносит Натаниэль, поправляя очки. — Куда вы так летите? Наши координаты? — П-полчаса н-назад… — бедняга заикается, — …м-мы прибыли в Йокогаму. Л-лорд Фицджеральд п-просил передать, что вы обязаны проследить за погрузкой, я как раз должен был передать п-приказ мисс Митчелл, и… — Ей нездоровится. Я сам передам ей приказ. Ступай. — Б-благодарю. Тяжело вздохнув, Готорн посмотрел вслед торопливо удаляющемуся служащему и направился в свою каюту, чтобы привести себя в порядок. «Еще один день рутины. Что ж, слава Всевышнему, мы, по крайней мере, находимся вне опасности». *персонаж «Собора парижской Богоматери» В. Гюго **отсылка к биографии писателя ***см. эссе «Джакомо Джойс» ****см. «Илиада» *****Нарцисс — смерть, алоэ — горечь ******Моя вина, (лат.)