Это не твоя жизнь

Я изменился, вот только не помню когда. Может, когда в двенадцать лет от нас ушёл отец. Может, когда в тринадцать на меня напали в подворотне, и пролежав месяц в больнице, я лишился нового телефона, почки и остался с раздроблённой левой ногой. Может, когда в четырнадцать меня оставили в школе на второй год, или, когда в пятнадцать лет я начал курить. Или это произошло в семнадцать, когда мы начали пить, как наши отцы. А может, я просто родился со сломанными моральными устоями или, банально, с их отсутствием. Возможно, это нормально, в хлам пьяным смотреть, как твой друг ебёт чью-то бабу, а тебе лень даже встать за новой порцией бухла. Хотя ты и так уже в стельку пьяный, и, стоит встать, ты с грохотом упадёшь на ебущуюся парочку, наверняка заблевав их. Когда стало плевать на похотливые мацанья кого-то из твоей же параллели. Они не раздражают, не вызывают омерзения. Мы стали терпимыми ко всему творящемуся хаосу. Или даже не терпимыми — нам стало плевать. Всё так же жалуемся на правительство, коррупцию, которая является его же неотъемлемой частью. Но страшнее всего то, что нам давно плевать на себя, и мы все еще думаем, что кто-то нам что-то должен. Самое жестокое заблуждение, на которое способен человек. И на завтра нам останется головная боль, заблёванная квартира какого-то неудачника и чистый лист, лишённый воспоминаний. И через неделю все по кругу. Ты вырвешься на пару дней из этой грязи, на пороге встретишь разочарованное лицо матери, виновато улыбнёшься. Выйдешь в очередную ночную смену в каком-то забытом клоповнике, наполненном тобой пятничным. После любимая тобой шарага и вечером, на десерт, вновь виноватое лицо матери, когда ты отдашь ей заработные за ночь деньги. И, задумавшись на секунду, уже не страшно, что единственную почку ты давно пропил, сердце отравлено не пойми чем и уже не способно любить. И, смотря в бездну будущего, лишь успокаиваешься стабильности, грязи в твоей жизни. А на вопрос, кто виноват, есть лишь собственное отражение в зеркале. Рассвет над ещё спящим городом — поистине прекрасное зрелище, особенно с балкона девятого этажа. Мрак ночи уступает место пелене и окрашенной желтизной полоске горизонта. Есть ли в мире хоть один художник, способный передать замерший всего на мгновение мир? Не мертвый, но, будто сама земля остановилась, чтобы взглянуть на восхождение золотой громады солнца. И уже позже ты заметишь, как город начнет медленно и вяло просыпаться от своего вечного сна. Всего на долю секунды, пока не придёт осознание того, что тебе перестало хватать сил на взгляд в бескрайнее небо. Я не видел этого, проснулся после секундной паузы мира. С вечной головной болью, глазами матери, печальными лишь от мысли о том, что придётся меня будить. Пара часов между вечной, недвижимой громадой гнилых людей и комплексов общества, так умело прятавшихся за маской нового бренда, и мнимой свободой, которой нас так легко купили. Холодный душ с ржавой водой, вечные крики соседей за тонкой бетонной стеной и суп, пропитанный затхлым запахом холодильника. Смущённое лицо собственной матери, когда она говорит о счетах за воду и свет. Удивляешься, почему мы еще не платим за воздух, и все же кидаешь сухой кивок. В голове пролетает мысль о том, что придётся отработать две смены подряд и пропустить шарагу. Это не забота, просто осознание ответственности за человека, воспитавшего тебя и давшего жизнь. Наверное, тебе было бы куда проще, не будь у тебя этой жизни, но она есть, и есть пожилая мать. Поэтому тебя никто не будет ругать за сигареты в кармане, за запах перегара в субботнее утро. В какой момент это стало обыденностью, длинною в целую жизнь? Холодный ветер запускает сухую листву в копну черных волос, перетянутых безобразным хвостом. Вылезающая прядка раздражает, беспрерывно маяча перед потухшими серыми глазами, обрамлёнными вечными мешками. Её давно пора срезать, но равнодушие, наполняющее тебя до краёв, бережёт последние часы, отведённые на сон. Прихлопнуть бы весь этот мир к чертям собачьим. Ведь это именно он давно закинул тебя на помойку мироздания. Во взглядах вокруг можно прочитать лишь равнодушие, даже жалость давно съедена ворохом проблем, нависших над нашими пустыми головами. Бесконечная ночь кажется еще длиннее с приходом утра, натянутого пружиной, которая через пару часов лопнет, сломав твой позвоночник на две равные части. Это вечная депрессия моей жизни. Когда не осталось ни одного человека, на которого можно было вывалить ворох проблем, проглоченных тобой. В маршрутке я благополучно засыпаю под гудение толпы и злого водителя, срывающегося на несущихся прохожих. На конечной пересаживаюсь и, дав второй круг по городу, всё же доезжаю до своей остановки. Советский лифт долго жалуется на современную молодёжь, загадившую его. Мирно глотаю все. Войдя в квартиру и закурив в форточку, слишком глубоко проваливаюсь в себя. Настолько глубоко, что решаюсь на маленькую ложь внутри. Дни сливаются в недели, недели в месяца, и так по нарастающей, и ты уже не помнишь, когда была последняя смена или пьянка в твоей жизни, наполненной лишь серостью неба и безразличным однообразием твоей жизни. Мерные гудки укутывают колыбелью, голова, упавшая на подушку, забывает все мысли, что кружились в ней секунду назад. И лишь сухой голос в трубке заставляет сонные мысли медленно вливаться в слова. — Привет, Влад. — Я взял отпуск. Пауза невероятно раздражает. Я мог уже спать, но до сих пор жду ответа. — Да, во сколько за тобой заехать? — Разбуди меня с утра. И вот она, тишина, в которую я проваливаюсь, закинув телефон под подушку. Сон, словно секундный глоток кислорода, обрывается мирным сопением телефона. — Да, спасибо, что разбудил. — Я заеду через полчаса, тебе хватит? — Да. И снова квартира окутывает меня тишиной. Едкий дым дешёвых сигарет заполняет легкие. Еще одна маленькая ложь тех, кто думают, что, выкурив, тебе станет проще. Это никогда не было правдой. Я убиваю себя медленно, как и все. Нет кайфа, только слабое головокружение в почти обезвоженном теле. Наспех приняв душ, вливаю в себя горький кофе. — Влад, я суп сварила. Давай я тебе разогрею, ты вчера так и не поел, — тихий, едва слышный шёпот матери настигает уже в прихожей. — Я сейчас уйду, не стоит. — Прости меня. Слёзы в глазах, наверное, единственного близкого человека приносят боль сломанному сердцу. Бессилие. Вечный спутник нашей жизни. В старой двушке на окраине города, заставленной еще советской мебелью, ты чувствуешь лишь его. — Мам, не плачь, все хорошо. — Я лишила тебя детства, теперь и юность забираю. — Ну хватит, ничего ты не забираешь. Я вот отпуск взял, с друзьями выбираемся на природу. Еще несколько минут моя белая майка намокает от солёной влаги, а сердце отдаёт последние крохи тепла, нужного сейчас другому телу. Смс нарушает повисшее в наполненном дымом воздухе молчание. Целую маму в лоб и, накинув пальто, выхожу из квартиры. Снова вытащив сигарету, докуриваю ее у подъехавшей машины. — Спасибо, что согласился, — молчу в ответ. Высокий блондин с ясными, но печальными карими глазами. Я им завидую. Не помню, когда у меня так же горели глаза. Когда я стал видеть в зеркале лишь серую пелену, затянутую пленкой дыма. Его сын попал в аварию, нужна пересадка костного мозга. Так как процент отторжения большой, если делать пересадку не от родственника, он нашёл меня.