так больно дышать свежим воздухом

Есть очень простой способ распознать, когда Шинвон уже готовенький и ему больше не наливать. Шинвон откидывается на спинку дивана, пафосно подкуривает сигарету, выпуская дым вверх и, закинув ногу на ногу, поучительно говорит: — Знаешь, дружок, все эти сказки про истинных и предназначенных — полная херня. Да-да, вот этот самый момент. Хонсок толкает его в плечо и отодвигает открытое пиво почти незаметно. — Да ты наклюкался, приятель. — Я тебе серьезно говорю, — Шинвон даже подрывается на ноги, чуть не опрокидывая поднос с пепельницей со столика, и Хонсок тянет его за пиджак вниз. Пока нечего переживать — Шинвон еще вменяемый, но все его россказни про предназначение — слишком уж заезженная пластинка, хоть и забавная. У Шинвона интонации и выражение лица человека, который абсолютно уверен в своих словах и спешит поделиться истиной с окружающим миром. — Подумай только: в 21 веке мы должны искать себе пару, блять, по запаху. Я им что, волк? Или первобытный человек? Иду вынюхивать свою любовь! — последнюю фразу Шинвон кричит почти на весь бар, и Хонсок тянет его на себя уже сильнее, от чего Шинвон бухается на диван большим грузным мешком. Ох и наклюкался же товарищ. Шинвон продолжает грузить, даже когда Хонсок помогает ему дойти до такси. Обычно он всю его болтовню пропускал мимо ушей, но сейчас шинвонов рот находится как раз таки в паре сантиметров от его уха, поэтому у Хонсока нет выбора — он закидывает руку Шинвона себе на плечо и терпеливо слушает о том, что: — Это же глупости. Глобалзц... гблозция... кроче, я сейчас могу уехать в любую страну и че? А если моя половина из Арфики? А я тут в Корее сижу, весь такой обреченный? Короче, фигня все, фигня такая. А беты еще. Это че типа — неугодные боженьке люди? Им великая любовь не предназначена? — Наш мир создавался в спешке. Не нужно сетовать, что он вышел несовершенным, — примирительно пыхтит Хонсок — не так-то легко пускаться в философские дебри, когда на тебе висит нетрезвый и немаленький Шинвон, который восхищенно воет ему в ухо. — Ууу сразу видно, журналюга! Ой, ты ж на работу устроился, мы ж обмываем..! Хонсок улыбается и даже не злится. Устроился, обмывает. И на эту самую работу ему завтра на девять утра, а сейчас уже половина двенадцатого ночи, и Хонсок бы с удовольствием еще и еще, но он все-таки запихивает Шинвона в машину, называет таксисту адрес и поворачивает в сторону своего дома с надеждой, что завтра он не проспит. Ему еще вещи перевозить через пару дней. У Хонсока, так сказать, новая жизнь. Он устраивается на работу, о которой мечтал. Переезжает в квартиру, в которую влюбился с порога. Заканчивает с отношениями, которые нельзя сказать, что вытягивали из него все — но и не давали ничего. Не получилось. Не его человек. New life starter pack. Хонсок — молодой перспективный привлекательный альфа, у него еще вся прекрасная жизнь впереди, так что он может себе позволить гореть желанием обнять весь мир и верить в лучшее.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Ночь после пьянки обладает удивительным свойством — выбивать весь оптимизм из головы к чертям. Эта самая голова у Хонсока раскалывается болью, и он еле может продрать глаза. Шинвон присылает ему в какао фотку себя, с несчастным лицом, запухшего и с огромной кружкой кофе; Хонсок отправляет ему точно такую же, только фоткается за рулем, когда попадает в пробку. Горечь на его лице самая неподдельная — не хватало еще опоздать в редакцию в первый же день. Он давит на клаксон и молится всем богам — и чудо: боги есть, и они сегодня очень милы. Хонсок влетает на первую планерку за минуту до ее начала и даже успевает поправить волосы в отражении зеркальной двери. Вежливые улыбки — недоверчивые улыбки — равнодушные улыбки — заинтересованные улыбки — ничего нового. Хонсок раньше никогда не работал в газете, да еще и еженедельной, но в «Daily Seoul» мечтал попасть со второго курса университета, и поэтому его мандраж и волнение вполне объяснимы. Хонсок просто думать не может ни о чем другом. Он пытается удержать всю кашу из имен и лиц в голове: это Джинхо, главный редактор, а это Усок и Юто, верстальщики, а этот парень плохо говорит по-корейски, но он внештатный фотограф, поэтому Хонсоку нет нужды запоминать его имя сразу. Джинхо, который любезно вызывается быть его гидом на первые дни, представляет ему всех и попутно грузит работой — у Хонсока идет кругом голова. Он кивает, записывая в блокнот, пока Джинхо шепчет ему: — А это Хеджон, наш лучший репортажник, и он бог. Хонсок следит за пальцем, чтобы уткнуться взглядом в низкое блондинистое нечто со злым взглядом и чупа-чупсом во рту. Так вот ты какой, шутит Хонсок про себя: он зачитывался репортажами Ким Хеджона уже пару лет и учился на них писать сам. Хеджон заталкивает чупа-чупс за щеку, машет Хонсоку кончиками пальцев и разворачивается на пятках, переключая все свое внимание на Усока (верстальщик, ага, Хонсок почти выучил), который быстро что-то ему объясняет, размахивая ручищами. Когда Хонсок проходит мимо них, ему в нос ударяет приторный запах меда, и он неосознанно морщится, кривит лицо. Джинхо что-то увлеченно рассказывает ему дальше; от него пахнет домашней выпечкой, но очень слабо, что, впрочем, неудивительно: в рабочее время что омеги, что альфы по неписанному правилу предпочитали пользоваться дезодорантами-спреями и прочей фигней, маскирующей естественный запах — в офисах и на заводах это ни к чему. Но медом разит просто невыносимо, и у Хонсока даже не возникает сомнений об его источнике. Похоже, Ким Хеджон не особо соблюдает неписаные правила. А Хонсок ненавидит мед. Джинхо замечает, что что-то не так, когда Хонсок спотыкается на ровном месте и чуть не роняет папку со своим личным делом. Хонсок чувствует себя неловко: у него горит лицо и сводит неприятно в животе. Не может же он ненавидеть мед до такой степени! — Что-то случилось? — Джинхо очень тактичный и вежливый, и у Хонсока мозги скрипят, чтобы объяснить ему так же тактично и вежливо, что тут один омега воняет своими феромонами на всю редакцию и Хонсоку из-за этого не очень комфортно. В итоге Хонсок все-таки подбирает слова, и Джинхо пожимает плечами. — Странно. Обычно такого не бывает. Может, ты волнуешься просто и так реагируешь? Хонсок бормочет что-то в ответ и спешит ретироваться к своему столу. Слава богу, они с Хеджоном из разных отделов, и много контактировать им, скорее всего, не придется. Хеджон и правда быстро исчезает из поля зрения, но Хонсоку долго еще слышится приторный слащавый запах и неприятно ноет под коленками. В обед Шинвон пишет, как ему хреново и скажи честно, я опять втирал тебе про истинных? Хонсок отвечает, как и просили — Шинвон присылает ему кучу ревущих смайликов, а потом засыпает вопросами, которые сводятся к одному: омег много? симпатичные? И лицо Лэнни в конце. Хонсок ржет про себя и решает продержать Шинвона в неведении — ему самому уже на сегодня омег хватило. Плюс имейл отзывается сообщением от Джинхо — просит зайти к себе. В кабинет главреда Хонсок едва ли не бежит, но улетучившаяся было нервозность возвращается с каждым шагом. Проклятый мед. Трижды проклятый мед. Хонсок открывает дверь, заранее зная, кого там увидит. Хеджон сидит на столе, болтая ногами. Когда щелкает дверной замок, он испуганно спрыгивает, но увидев Хонсока, расслабляется и забирается обратно на стол. Сообщает: — А Джинхо нет. Сказал, вернется минут через пять. — Ясно. — Хонсок прячет в кашле смешок: Хеджон все больше и больше кажется ему каким-то упрямым подростком с его чупа-чупсами и такими мелкими выходками вроде рассесться на бумагах на столе главреда. И одежда — господи, Хонсок выглаживал с утра рубашку так тщательно, что чуть дыру не прожег, а Хеджон сверкает коленками в прорерах изодранных джинсов и кутается в толстовку цвета хаки с кучей цветных заплаток. На шее — красно-черная бандана, на ногах — потрепанные кроссовки. Надпись на спине гласит «fuck me». Хонсок поджимает губы. Хеджон — бог, он помнит. Но находиться с ним в одном помещении не похоже на божью ласку. Закрыть нос от запаха меда кажется Хонсоку невежливым, и он отворачивается к окну, стараясь дышать открытым ртом. Он предпочитает диванчик для посетителей, хотя хочется взять и удрать. Не то чтобы ему было некомфортно — просто странное, непонятное, незнакомое чувство. Не хочется смотреть на Хеджона — и не хочется отводить от него глаза. Не хочется находиться с ним в одной комнате — и хочется схватить его за руки и прижать к себе. Зарыться носом в светлые волосы и вдыхать ненавистный запах меда. Хонсок легонько хлопает себя по щекам — ну какого черта, а — и перехватывает взгляд Хеджона: судя по лицу, тот чувствует себя не намного лучше. Хеджон смотрит на него исподлобья, болтая ногой, и тихо цедит: — Дошло наконец? Хонсок моргает раз, второй. Хлопает себя по щекам еще раз и растерянно опускает руки. Дошло.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

— Шинвон сосет, — бормочет себе Хонсок под нос, пока Хеджон широкими шагами меряет кабинет. — А? — Хеджон останавливается посередине и поворачивается на носочках, почти как танцор; Хонсок потихоньку привыкает к его странным повадкам, но, откровенно говоря, ему не до этого: его немножечко конкретно штормит. Не каждый день встречаешь того, чье существование так яростно отрицал. — Друг у меня есть, который свято уверен, что эта фишка с истинными — полный развод и... ничего, забудь, — Хонсок загребает пальцами волосы и принимается потирать виски. Мысли разбегаются перепуганными крысами. Хеджон хмыкает и принимается мерить кабинет шагами дальше. — Это и есть развод. Хонсок откидывается на спинку дивана. — О как. Это, конечно, славно, но меня сейчас медом стошнит. — От тебя тоже не райскими садами несет, — огрызается Хеджон. Хонсок сцепляет руки на груди и предпочитает промолчать. У него в голове не укладывается: встретил, блин, истинного. Того и гляди, подерутся сейчас. Ни в одной из прочитанных Хонсоком книжек не было главы «Что делать, если встретил своего омегу и хочешь разбить ему лицо». Что делать, если всю жизнь смеялся над верящими в истинных, а сейчас даже над собой смеяться не хочется. Хеджон оглядывается на часы и взбирается обратно на стол с видом «а сейчас я сделаю тебе деловое предложение, и ты либо согласишься, либо получишь в нос». — Давай так: я тебе ничего не должен, ты мне ничего не должен. Хонсок пожимает плечами: — Отлично. Только подальше держись. — Уж извините, сеньор, вызвали в неурочное время, — Хеджон насмешливо кланяется и корчит рожи, и до Хонсока вдруг доходит, почему тот такой вертлявый и дерганный. Для полного счастья ему только течного омеги и не хватало. Хеджон скалится явно издевательски. Напоминать ему о том, что омеги обычно о таком не распространяются, Хонсок смысла не видит. Все, что ему хочется — это выйти на свежий воздух и, прийти, наконец-то, в себя. Слишком много сказочных поворотов в его жизни, возвращайте обыденность, пожалуйста. — Ты мне не нравишься, — продолжает Хеджон и, видя как обиженно вскидывается Хонсок, сразу же выставляет вперед примирительно руки: — Я имею в виду, что у меня к тебе негативного ничего нет. И позитивного тоже. Ты у меня вообще ничего не вызываешь, окей? — Взаимно, — Хонсок не уверен, получилось ли у него высокомерно вздернуть подбородок. Судя по хеджоновой ухмылке, не очень. Хеджон отворачивается к окну. Руки в карманах, весь такой независимый, умный. Под волосами Хонсок разглядывает татуировку — не то квадрат, не то крест — и про себя фыркает. Ну и катись, предназначение гребанное. Не очень-то и хотелось. Посчитав, что разговор окончен, Хонсок нажимает на дверную ручку, когда: — Эй. Ему так не хочется оборачиваться. Он переступает порог с намерением хлопнуть дверью посильнее, но Хеджон окликает его по имени, и голос у него мирный-мирный, даже извиняющийся. — Не злись. Давай позже поговорим, ок? Я погорячился, — Хеджон смеется и запрокидывает голову. — Я обескуражен, если честно. Не думал, что такое когда-то случится. Хонсок медлит секунду — и неожиданно для себя улыбается: — Я тоже. Но дверью все-таки хлопает и несется в туалет — умываться. Когда он возвращается в кабинет Джинхо, там пусто и включен кондиционер. Может быть, Хеджон и правда неплохой — по крайней мере, самоиронии он точно не лишен.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

С рабочего мейла Хеджон предлагает ему встретиться в парке недалеко от редакции сразу после шести, и Хонсок соглашается, размыслив, что свежий воздух и относительно публичная территория в данном случае — лучший выбор. В вечерних сумерках Хеджон смахивает на подростка еще больше; у него за спиной огромный черный рюкзак, и Хонсок со своим дипломатом и пиджаком под темные джинсы чувствует себя хеджоновым не то попечителем, не то старшим братом. Но никак не предназначенным альфой — истинным, судьбою выбранным, суженым-ряженым... — ...голубями обгаженным, — шутит Хеджон, и Хонсок смеется, прикрыв рукой рот. Контакт идет намного лучше, чем днем. Где-то в середине разговора Хонсок понимает, что они по факту просто заканчивают фразы друг друга, говоря об одном и том же. Сильно опешил. Не был готов. Сорвался на грубость. Хотел и по роже зарядить. — Даже в мыслях не представлял... — Что так бывает, — заканчивает Хонсок, и они оба смеются. Потому что все еще слабо верится, что в принципе бывает так; на памяти Хонсока никто из его знакомых — ни альфы, ни омеги — никогда своего истинного не встречал, но жизнь-то от этого не останавливается. Встречаются с другими, влюбляются, женятся, рожают детей. Кто-то расстается. Кто-то поддерживает друг друга до глубокой старости. Хонсок сам месяц назад был влюблен. А вот сейчас его истинный вроде как идет рядом, и у Хонсока нет непреодолимого желания хватать его подмышку и тащить в закат. Может быть, немножко хочется коснуться Хеджона, погладить его волосы или по щеке — но Хонсок такие мысли быстро обрывает. Ни к чему это. Хеджон — чужой ему человек, и то, что они встретились, ничего не меняет. — Мир намного сложнее, чем сказки, — говорит Хеджон, когда они доходят до остановки. — И жили они долго и счастливо, потому что один вонял персиками, а второй — абрикосами. А дети их пахли, как фруктовый компот. Хонсок прыскает в кулак снова. Ему не нужно говорить Хеджону, что он согласен. Хеджон прав — так не бывает. Слишком сложно жить обычную человеческую жизнь, чтобы получать партнера вот так просто — с неба? с луны? по божьему велению? У Хеджона своя жизнь. У Хонсока — своя. Они рассказывают друг другу о себе немного, устроившись за столиком в летнем кафе: Хонсок заказывает безалкогольное пиво, Хеджон — «секс на пляже», и выражению его лица в момент, когда он диктует официанту заказ, может позавидовать самая надменная королева. Хонсок расслабляется настолько, что даже рассказывает Хеджону, что на примерах его публикаций учился писать репортажи, и Хеджон довольно потягивается и обещает дать автограф. — Да, я все-таки гений. Хонсок пинает его под столом коленкой. Хеджон пронзительным воплем требует себе принести «голубую лагуну», от чего Хонсоку хочется провалиться сквозь землю, но он только прячет лицо в ладонях. Он понимает: Хеджон не пьян. Хеджон проживает свою обычную жизнь. Привлекает внимание и называет себя богом с решительным «наплевать мне на чужое мнение». Может быть, в рейтинге Хонсока он подскочит до планки «интересный». Хеджон говорит: — Я тут недалеко живу. — Я тоже. Скоро буду, когда перееду, — Хонсок допивает свое пиво и собирается просить счет. Лимит дружеской беседы он считает исчерпанным — все вопросы выяснили, все темы обсудили; людей вокруг них становится больше и легкий аромат меда плывет по воздуху: если Хеджон пользовался маскирующими средствами, то сейчас их действие явно сходит на нет. Хеджон, разумеется, думает так же, и это в какой-то степени клево, что они могут общаться без слов. Глядишь, еще станут парой легендарных журналистов и будут выпекать сенсации как базарные пирожки. На эту шутку Хеджон даже смеется, когда расплачивается за «секс» и «лагуну» по счету. — Ты говорил, недалеко живешь? — спрашивает Хонсок, собираясь прощаться — ему в сторону парковки. Хеджон неопределенно машет в сторону домов у себя за спиной. — Мы с парнем квартиру снимаем. Хонсок приподнимает брови. Не то чтобы у него есть причины не верить Хеджону — но и у Хеджона нет причин ему врать. А еще на Хеджоне нет никаких чужих запахов — только тошнотворный мед — и не слышно метки. Хеджон объясняет: — Хвитэк бета. Мы уже два года вместе. Хонсок не видит ничего лучшего, чем кивнуть и пожать Хеджону руку на прощание. А еще истинные, ага. Просто best love story ever. Они расходятся в разные стороны, когда Хеджон кричит ему вслед: — Ты говорил, переезжать сюда будешь. А куда именно? Хонсок кричит ему адрес через всю улицу и даже так видит, что Хеджон дергается, как будто Хонсок проорал ему адрес прямо в ухо. — Ты, блять, издеваешься?

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Квартира Хонсока на этаж ниже той, которую снимают Хвитэк и Хеджон, и это просто вишенка на торте. Хонсок не планировал знакомиться с Хвитэком — он и с Хеджоном не думал больше иметь близких дел, но так получается; Хвитэк с Хеджоном помогают ему в день переезда со всем: перетащить и разложить вещи, выяснить проблему с заедающим замком и неработающим светом в душе. Когда Хонсок обнаруживает, что в доме ни одной работающей лампочки, Хвитэк приносит ему пять своих и долго шутит про «будешь должен». Хвитэк оказывается именно таким, каким Хонсок его себе и представлял: добродушным, приветливым, чуточку непонятливым и до ужаса в Хеджона влюбленным. Даже когда они с Хеджоном находились по разные стороны комнаты — Хвитэк смотрел в его сторону так, что казалось, что этот взгляд, влюбленный, преданный, восторженный, можно потрогать руками и попробовать на вкус. Хвитэк, конечно же, был воплощением дружелюбия и тактичности, но когда он разговаривал с Хеджоном, или брал его за руку, или просто вот так смотрел — Хонсоку было неловко находиться с ними. Будто подсматриваешь исподтишка за чужой спальней — а это было намного интимнее. Когда Хвитэк вызывается вкрутить лампочки в ванной, Хеджон ловит Хонсока за руку и, поднявшись на цыпочках, шепчет: — Хвитэк ничего не знает. Хонсок молча показывает ему большие пальцы вверх. Так явно для всех будет лучше, тем более, что он планирует Хеджона максимально игнорировать — от того и в обычные дни медом тянет иногда так, что у Хонсока сводит в животе, и чувство это балансирует на грани между отвратительным и притягательным. И Хонсок позволяет этой грани оставаться размытой. Позволяет себе просто жить дальше и начать все-таки новую гребанную жизнь. Избегать Хеджона, правда, не получается: газета это не мирное течение книжного издательства и не оживленный поток в журнале. Газета — это бешеный водоворот, который чуть успокаивается к выходным и лютует со страшной силой ближе к среде — день Х, сдача номера. Сколько раз Хонсок с Хеджоном засиживались с редколегией допоздна и возвращались домой далеко за полночь. Учитывая близость нового жилища от работы, Хонсок почти не пользовался машиной, а идти по ночным улицам вдвоем все же не так тревожно. — Ты у меня омега, существо слабое, — говорит Хонсок как-то раз во время одной из таких «прогулок». — Защищать тебя буду. В ответ Хеджон отвешивает Хонсоку поджопник, и это лучшее, что он может сделать. Работа затягивает Хонсока с головой: ему пишется много, охотно и легко, Джинхо часто хвалит его на планерках, а иногда наоборот, в своей деликатной манере указывает на проколы, и Хеджон тогда долго веселится и говорит, что Хонсок похож на виноватого кота, который нассал в тапки. Хонсок не обижается. Он вообще на Хеджона никогда не злится больше — как-то не получается, хотя по работе они спорят много и часто, до хрипоты и сорванного голоса, а когда обсуждали центр первой полосы спецвыпуска, то дело дошло едва не до драки. Разнимал их, естественно, Джинхо и потом долго вспоминал об этом. Хонсок краснел, Хеджон ухмылялся. Джинхо вздыхал: — В споре рождается истина. Только вы друг друга не поубивайте, пожалуйста, в процессе. Можно сказать, что они становятся даже друзьями. Смешно, но действительно доверительные отношения у него складываются с Хвитэком. То Хонсок, обживаясь на новом месте, заскочит за какой-то мелочью, то Хвитэк вызвонит и попросит перехватить посылку или передать вечно забывающему Хеджону ключи, а потом и просто так: Хонсок неожиданно даже для себя оказывается на пороге квартиры этажом выше с тремя коробками с пиццей в руках. Хвитэк встречает его буквально широко распахнутыми объятиями, Хеджон нюхает коробки и заявляет: — Чертовски мило с твоей стороны, но я терпеть не могу «четыре сыра». Хонсок — очень по-взрослому и солидно — показывает ему язык. Хвитэк предлагает фильм, который никто в итоге так и не смотрит: каждому из них есть что рассказать, и о чем послушать. Хонсок искренне смеется весь вечер, а еще — против своей воли отмечает про себя: как Хвитэк все время держит Хеджона за руку, даже если тот режет пиццу или пытается открыть пиво. Как поправляет ему волосы ежеминутно. Как светится Хвитэк изнутри, когда Хеджон укладывает голову ему на плечо. Хонсок смотрит и растерянно улыбается, когда Хеджон перехватывает его взгляд. Хонсок — почему-то — не чувствует себя в эти моменты лишним. Не чувствует злости или — еще смешнее — ревности. Ему хорошо и спокойно даже в этой воняющей медом квартире, где Хеджон и Хвитэк держатся за руки и выглядят абсолютно счастливыми. Он чувствует себя на своем месте: достаточно близко, чтобы быть рядом, достаточно далеко, чтобы не вмешиваться в чужую жизнь. Они больше никогда не заговаривают на тему истинных и предназначенных — ни вдвоем, ни с Хвитэком, и это кажется самым правильным. Хонсок часто лежит на диване и сверлит глазами потолок. Там, сверху, Хеджон по утрам топает, как слон, кашляет, как туберкулезник, и гнусавит противным голосом попсовые песенки. Забавно думать о том, что от его предназначения, его, мать его так, судьбы, отделяет воздушное пространство и потолок: пара слоев обоев и бетона, всего ничего. Хонсок закрывает глаза. Прислушивается. Слышит только запах недоеденных с утра гренок и тач май бади в хеджоновом исполнении, и закрывает глаза. Хонсок привыкает. Это его абсолютно сознательный выбор, и он счастлив, что может его делать. Хеджон — выглядит счастливым тоже.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Когда Хеджон через месяца полтора без причины не является на работу, Хонсок чувствует что-то наподобие тревоги. Не похоже это на Хеджона — в разгар рабочей недели исчезать, никому ничего не сказав. Его телефон выключен, как и мобильник Хвитэка, поэтому Хонсок ничуть не удивляется, когда обнаруживает себя трезвонящим в дверь чужой квартиры едва спустя полчаса после окончания рабочего дня. Даже к себе заходить не стал. Ему не открывают очень долго — Хонсок успевает придумать себе три трагедии и мысленно обзванивает больницы — а потом замок щелкает. В нос ударяет острый запах какой-то химии — такой сильный, что даже перебивает мед, который въелся, кажется, в самые стены. Хеджон на пороге выглядит таким измученным, что Хонсок едва подавляет в себе порыв подхватить его на руки и тащить в ближайшую больницу. Но Хеджон отмахивается и шипит: «Расслабься, нормально все», — и приглашает Хонсока в комнату. Походка у него очень и очень нетвердая, и, что самое странное, у Хонсока самого начинают подкашиваться ноги. — Не пудри мозги, — Хонсок складывает руки на груди, когда Хеджон забирается рядом с ним на диван. — Ты еле на ногах стоишь. Коленки у Хеджона и правда подрагивают, и сам он выглядит жутко... уязвимым: его влажные от пота волосы путаются, падают ему на лицо, и Хеджон даже не пытается их сдувать. Зато пытается отшутиться в своей привычной манере, но Хонсок с трудом улавливает смысл. Ему вроде спокойно от того, что Хеджон жив и почти здоров, но Хвитэка не видно, а он в это время всегда дома, и что-то еще... Что-то меняется. Хонсоку никогда прежде не хотелось коснуться Хеджона так сильно. До зуда в кончиках пальцев, до стиснутых зубов — неизвестно откуда взявшееся, дурацкое желание, абсурдное совсем. Серьезно, ну с чего бы? Они столько раз на планерках едва ли друг у друга на руках не сидят, а тут... Хонсок следит за вырезом хеджонового свитера. Как он обрамляет шею. Как рукава наползают на костяшки пальцев. Как Хеджон нервно поправляет свои волосы, и Хонсоку хочется сделать все за него — подцепить локон на палец, завести за ухо, разгладить и вниз, касаясь пальцами шеи. Хонсок мысленно дает себе пощечину. С катушек съехал что ли. Хеджон тут рядом с ним изображает живую мумию, а Хонсок, пожалуйста, фантазии себе устроил. А у Хеджона очень странно блестят глаза, и подрагивают руки, и лихорадочный румянец расцветает на щеках. — Эй, — Хонсок касается ладони Хеджона кончиками пальцев, но того подбрасывает на месте, как током ударили. — Ты точно в порядке? Ты таким помятым не выглядел, когда мы спецвыпуск сдавали. Хеджон улыбается шутке совсем слабо (хотя тогда в редакции и правда творился сущий ад) и как-то нервно дергает подол свитера. Его голова опущена, волосы падают на лицо, и Хонсоку очень хочется их убрать, но он сдерживается. Вместо этого берет Хеджона за руку — он же правда волнуется, что в этом такого? Хеджон слабо улыбается: — Я говорил, что ты иногда ужасно медленный, Хонсок? — Раза четыре. Ну так? — У меня плохие дни, Хонсок. Понимаешь? Сложные дни, отвратительные, — проговаривает Хеджон с отсутствующим видом, следя глазами за движением хонсоковых пальцев на своей руке. Хонсок мучительно тупит долгих полминуты — а потом до него доходит: и дерганье от прикосновений, и медикаментозный острый запах, и лихорадочный румянец на хеджоновых щеках... Вломился в квартиру к омеге в течку и упорно выясняет, все ли с ним в порядке. Молодец, Хонсок, на пять с плюсом просто. — Черт. Хонсок тут же одергивает руку, и Хеджон подбирается как-то весь в клубочек: поджимает под себя ноги, прячет ладошки в рукавах огромного свитера. В любое другое время Хонсок бы непременно пошутил что-то про уютного котенка и получил бы за это под зад коленкой, а сейчас любая шутка предстает совсем не в том свете. Хонсок бросает на Хеджона быстрый взгляд и неосознанно чуть отодвигается в сторону. Хеджон смеется, но от этого только сильнее видно, как же он, черт возьми, напряжен. — А Хвитэк..? — Уехал позавчера. Супер-срочная командировка. — О. Все, что может выдавить из себя Хонсок. Он усилием воли заставляет свой мозг не работать. Не осознавать ситуацию. Просто встань и уйди. — Я могу чем-то помочь? Хонсок слишком поздно прикусывает себе язык, а Хеджон смеется хрипло и коротко — больше похоже на карканье вороны, а не на его привычный визгливый смех. — Нет, спасибо. Сам справлюсь, — Хеджон изображает рукой недвусмысленный жест — знаете, пальцы полукругом и кистью вверх-вниз, вверх-вниз, и Хонсок фыркает и прячет лицо в ладонях. Хеджон не был бы Хеджоном, если бы не. — Я вообще-то серьезно. Может там, приготовить чего-нибудь — — Послушай, — Хеджон перебивает его на полуслове и одновременно отодвигается подальше на диване, и Хонсоку почему-то на это реагируется острее, чем нужно. — Я ни на что не намекаю, но я планировал отлежаться дома и обойтись без транквилизаторов, а ты вроде как симпатичный горячий альфа, и я чувствую себя не лучшим образом, окей? — Понял-понял, — выдыхает Хонсок, примирительно поднимая руки, будто сдается. Ему бы отметить, как запинается Хеджон и как неправдоподобно звучит его смех, но Хонсок едва это осознает. Таблетки у Хеджона и правда слабые, практически никчемные. Сквозь медикаментозный запах густой мед проливается тягучим потоком, затапливает комнату, заливается в ноздри, в глотку, в самые легкие — Хонсоку все тяжелее дышать. И сердце барахтается в вязком меду, тяжело и надсадно отрабатывает каждый удар. У Хонсока пересыхает в горле. — Ухожу. Но с места Хонсок не двигается. Хеджон, впрочем, тоже, только горбится сильнее и дышит, кажется, приоткрытым ртом. Хонсок думает: я должен встать и свалить прямо сейчас. Думает: наверное, Хеджону сейчас совсем хреново, раз его самого так колбасит. Думает: он же не гребанное животное, чтобы так реагировать на течного омегу. Серьезно — это всего лишь, мать его, физиология, примитивная и низшая, ничего не решающая, какого хрена у него аж пальцы начинают трястись. Думает: он не настолько обделен сексом, чтобы бросаться на попавшегося под руку Хеджона. Он выше этого. У него есть выбор, который он в состоянии сделать. Думает: к черту. Его последняя надежда — получить от Хеджона коленом по яйцам, когда Хонсок подтягивает его к себе одним движением, пережимая запястья. Пусть Хеджон его ударит, пусть обматерит, на чем свет стоит, пусть запустит в него чем-то тяжелым — это он только кажется хрупким, а на самом деле постоять за себя еще как сможет; пусть сделает хоть что-нибудь, потому что сейчас они находятся катастрофически близко от отметки, где недоверие ко всем басням про предназначенных лопается, как мыльный пузырь. Хеджон даже не пытается. Его руки очень правильно ложатся на хонсоковы плечи, и он опускается на спину без сопротивления, позволяя Хонсоку нависать над собой. Когда их бедра соприкасаются, Хеджон рвано выдыхает ему в губы, и Хонсок дуреет окончательно. Охуевает сам от себя. Он не делает ничего такого — просто задирает этот огромный блядский свитер и гладит Хеджона по голому животу, по груди, гладит, пока их губы едва касаются, и Хеджон скулит, прогибается в пояснице; его пальцы больно впиваются в плечи Хонсока. Хонсок чувствует, как дрожат его бедра. Хонсок в охуенно огромном ужасе от того, что творит, но целует Хеджона. И Хеджон ему отвечает. От него пахнет одуряющее сильно и хорошо. То есть это все еще мед, отвратительно сладкий и приторный, но Хонсока захлестывает мощным потоком; он совсем не представляет, как раньше терпел такое у себя под самым носом. Хеджон напряженный ужасно: он стискивает зубы, и это, наверное, чертовски классно — заставить его расслабиться, довести до безвольного состояния, сделать ленивым, теплым и открытым. Что-то невозможное. А пока Хеджон вцепляется в Хонсока до побелевших костяшек и давит сквозь зубы что-то вроде «я-прибью-тебя-ян-хонсок», когда его целуют в шею и разводят бедра. Может быть, Хеджон уже помогал себе сегодня. Может, толкал в себя пальцы и кусал подушку от отчаяния. Может быть, это было совсем недавно, или в ту самую минуту, когда Хонсок начал ломиться ему в двери, и Хеджон все еще мягкий и растянутый — Хонсок так хочет проверить, что едва не задыхается. Он стаскивает с Хеджона домашние брюки — под ними ничего, только блестящие уже от смазки белые бедра; его собственная рубашка оказывается где-то под диваном — и Хонсок окончательно перестает думать. Хонсок готов дать голову на отсечение, что никто не видел Хеджона таким. Забавно, но только эта мысль и долбится у него в голове с тех пор, как он окончательно возвращает контроль над собой. В комнате светло от уличного фонаря, тикающие часы показывают половину третьего ночи; Хеджон посапывает у него на плече, замотавшись в кокон из одеяла. Хонсок убирает ему волосы с глаз, стараясь не прикасаться к коже. Никто, никогда, ни с кем раньше... Невозможно, чтобы Хеджон цеплялся за кого-то так же отчаянно, чтобы позволял себя так целовать, чтобы у него еще хоть раз были такие безумные глаза — черные-черные, затопленные тьмой, радужки, и Хонсок сам каждый раз в них топился, и не верил, что вынырнет. Сказки. Выдумки, басни про предназначенных, слияние душ и вечную любовь. Все сказки во взрослой жизни заканчиваются так — засохшей спермой, испорченным постельным, саднящими после поцелуев губами и острой пустотой в мыслях. Что это вообще было, черт возьми. Хонсок едва сдержался, чтобы не наставить Хеджону меток. Вряд ли тот еще хоть раз разрешит назвать себя своим. Вряд ли захочет вспоминать, что они трахались, как гребанные кролики, весь вечер напролет, и завтра у них нет другого выбора, кроме как проснуться в одной кровати и что-то с этим делать. У Хонсока не хватит духу уйти. Он осторожно возится, чтобы не разбудить Хеджона (тот выглядит абсолютно затраханным и таким вымотанным, что способен спать дальше и под пушечные залпы), разминает затекшее плечо и уставляется в потолок. Удушливо пахнет медом. Вакуум в голове заполняется страхом. Страхом, что ему никогда этого не простят. Что он сам себе не простит.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

— Только давай без драмы, окей? И без тебя тошно. Уровень раздражения в хеджоновом голосе поднимается до нездорового уровня. Он долго придирчиво осматривает себя в зеркале, хотя Хонсок сразу ему сказал, что не оставлял никаких меток. Хеджон вертится и задирает рубашку, и Хонсок не успевает отвернуться или хотя бы отвести взгляд от россыпи синяков по форме его собственных пальцев на хеджоновых бедрах. Хеджон рассматривает их с каким-то тупым равнодушием и тыкает в один пальцем. Морщится. Тыкает второй, третий и выгибается в разные стороны, пытаясь рассмотреть точно такие же на пояснице. Хонсок отводит глаза. Таблетки таблетками, но смотреть, как Хеджон в одной рубашке виляет перед зеркалом задницей — это выше его сил. Закончив осмотр, Хеджон тяжело вздыхает и натягивает домашние штаны. — Твою мать. Мог силу рассчитывать? — Издеваешься? Хеджон смотрит на него в отзеркалье. Пожимает плечами. Хонсок жмурится и возвращается к своему рису, который ковырял уже полчаса с тех пор, как Хеджон проснулся. Самое неловкое после секса утро в его жизни. — Это я виноват. Извини, — бормочет он, гоняя рисинки по тарелке. Хеджон издает театральный вздох. — Завали ебало. — Нет, серьезно. Мне нужно было уйти, а я как животное... — Завали, кому говорю, — перерывает Хеджон. Хонсок поднимает голову, их взгляды встречаются — и Хеджон отворачивается, достает таблетки и выпивает еще две залпом. Цедит: — Не переоценивай себя. Если бы я не захотел, то хрен бы что случилось. — А ты захотел? — Хонсок все-таки отставляет несчастную тарелку и заставляет смотреть себя Хеджону в глаза. Эффекта никакого — Хеджон смотрит сквозь. Будто Хонсок — стеклянная стена, а за ней озеро с лилиями и лебеди плавают. Будто Хеджон не вылизывал вчера ему шею и не сжимал его так сильно, что у Хонсока перед глазами реально рассыпались звезды. — В третий раз прошу: завали. Хеджон уходит в комнату, и Хонсок следует за ним тенью. — Ты серьезно думаешь, что можешь спустить все так просто? Хеджон разворачивается на пятках, и Хонсок в него едва не врезается: в нем все кипит и булькает от злости. А Хеджон — превращается в сгусток ебаного спокойствия. Ни злости, ни раздражения — только бесконечная усталость. Лицо — маска древнегреческой статуи. — Нет. Не думаю. Если ты не забыл, то я тут с парнем живу вообще-то, его Хвитэк зовут. Если бы Хонсок мог забыть. Ему уже страшно представить, как он будет смотреть Хвитэку в глаза. Он говорит уже спокойнее: — Хвитэк бета. Он ничего не почует, даже если вернется завтра. Тебе нечего волноваться. Хеджон смотрит все так же — сквозь. Как в дырку где-то у Хонсока между глоткой и сердцем, словно там показывают увлекательнейшее кино. — Вот поэтому я и считаю эту поебень с предназначением полнейшей ошибкой, — тихо говорит Хеджон; его губы бело-мармуровые и еле шевелятся. — Как меня вообще могло свести с таким долбоебом, как ты. — Эй, — Хонсок понимает, что не время строить обиженную невинность, но какого черта. — Я признаю, что виноват, вообще-то. — Ты серьезно думаешь, что меня пугает только то, что Хвитэк узнает? — Хеджон наконец-то поднимает голову, и серьезно — лучше бы никогда не смотрел. Ни так, ни по-другому. Вообще никогда. Хонсока физически прошивает болью непонимания всего вокруг. Хеджон говорит: — Он любит меня. Он под поезд ради меня готов лечь. — А ты? Видит бог — Хонсока достали дурацкие вопросы, ответы на которые вроде очевидные, а вроде хрен поймешь. Злит, бесит, и чертов Хеджон тоже злит своим отрешенным взглядом и толстой оболочкой непонимания — просто берет и закрывается, когда Хонсок вообще-то волнуется. Пытается что-то решить. Хеджон молчит долго-долго. — Он любит меня. Он сам, не его инстинкты, не его природа. Это намного сильнее. Ты никогда не поймешь. Поэтому эта фигня с предназначением... — Хеджон задерживает воздух, как перед прыжком с вышки, а у Хонсока бешено колотится сердце. — Мне кажется, мы ошиблись. Так сильно, что сейчас разобьется о легкие. — Оба? — Оба. Так сильно, что становится больно дышать.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Хеджон выходит на работу уже после выходных. Хонсок еще даже двери в редакцию не открывает, а мед уже щекочет ноздри и выворачивает все внутри. Если бы он знал, что все так ухудшится — вылетел бы из квартиры, как на пушечном ядре. Хеджон опаздывает на планерку и долго извиняется перед Джинхо шутовскими поклонами, и тот, взвинченный и нервный по понедельникам, немного расслабляется и ворчит совсем мало. Хеджон садится на единственное свободное место — за два стула от Хонсока — и когда их взгляды встречаются — машет ему кончиками пальцев. — Ребят, давайте потом все? — от внимания Джинхо не ускользает ничего. Хеджон царапает в своем блокноте, Хонсок извиняется и позволяет рабочей рутине утащить себя с головой. приходи к нам сегодня Хонсок смотрит на экран телефона как на восьмое чудо света. Если он и ждал от Хеджона какого-то контакта, то явно не письма с приглашением. Пока Хонсок тупит и соображает, второе прилетает вдогонку: хвитэк вчера приехал. привез тебе сюрприз Хонсок набирает можем поговорить перед?, и пальцы у него почти не попадают по кнопкам. Хеджон молчит минут десять, так что Хонсок откладывает телефон и успевает углубиться с головой в расследование, когда его хлопают по плечу: — Чего хотел? Хонсок даже откатывается на стуле в сторону от неожиданности. Дурацкая привычка Хеджона подкрадываться из-за спины. — Поговорить. — Я понял. Ну? У нас времени мало, послезавтра номер сдавать, — тянет Хеджон со скучающим видом и рассматривает свои ногти. И Хонсок сдается. Нет смысла пытаться решить все с Хеджоном деликатно или в обход. — Я не могу прийти к Хвитэку как ни в чем не бывало. — Можешь. Почему нет? — Хеджон смотрит на Хонсока так презрительно, что тот начинает сомневаться, кто из них на полголовы ниже. Все-таки Хеджон — бог, типа того. — Хвитэк — не твоя проблема. Хвитэк — это моя жизнь, мой парень и моя проблема, которая тебя не касается, понял? — Хеджон спрыгивает со стола, давая понять, что разговор окончен. Только уже в дверях добавляет: — Он расстроится, если ты не придешь. Говорит, что соскучился. Когда дверь закрывается, Хонсок прикладывается лбом ко столу. Если Хеджон хотел заставить его чувствовать себя еще большей свиньей, то у него получилось.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Сюрпризом оказывается бутылка редкого любимого хонсокового вина — Хвитэк аж светится, когда вручает длинный пакет Хонсоку, который чувствует себя очень неловко. — Я даже не знаю, как... Спасибо, — Хонсок правда не договаривает, потому что Хвитэк крепко обнимает его и хлопает по спине. Говорит: — Я так рад, что мы познакомились. Хонсок кивает и говорит: — Я тоже. И думает: я дерьмо, Хвитэк. Я чувствую себя таким дерьмом. И не это самое страшное. Их слишком много в этой квартире. И Хонсок недостаточно храбр, чтобы признаться себе, кого он откровенно считает теперь лишним. Он сидит у них долго-долго, пока Хвитэк рассказывает все свои приключения за неделю отсутствия. Слушает, смеется, рассказывает. Спорит с Хвитэком о последних политических новостях и предлагает распить привезенный сюрприз сейчас же на троих. Такой ведь хороший вечер. Хеджон по большей части молчит. Лежит у Хвитэка на плече и перебирает ему волосы. За весь вечер они с Хонсоком не встречаются даже взглядами. Ничего не меняется в их отношениях внешне: все так же ругаются на планерках, все так же вместе ходят домой. Хвитэк напрашивается к Хонсоку в гости на следующий же день с аргументацией «у тебя телевизор больше, а никто из нас так и не посмотрел “отряд самоубийц”», и весь вечер Хонсок проводит как на иголках. Он стаскивает себе одну подушку, Хвитэк вторую. Хеджон устраивается между ними. Лезет Хвитэку под бок и толкает Хонсока пяткой. А потом складывает ему эти самые пятки в полосатых носках на колени, и Хонсок радуется, что темнота скрывает, как бесстыже он обводит пальцами выступающие косточки на хеджоновых щиколотках. Радуется, что не может видеть хеджонового лица. Через три дня Хвитэк зовет Хонсока к ним попить чаю, на выходных — на открытие парка, потом Хонсоку перепадают бесплатные билеты... Жизнь продолжается. А потом Джинхо вызывает Хонсока к себе — четверг, день после сдачи, и Хонсок заранее начинает переживать: неужели проштрафился где-то и в печать ушел косяк? Джинхо просит его закрыть дверь; он вымотанный и уставший, но своей вежливости и собранности не теряет никогда. Перед Хонсоком на стол ложится белый лист. Буквы скачут перед глазами, Хонсок смотрит на него беспомощно и на Джинхо. — Хеджон увольняется. Я подумал, ты знаешь почему. Джинхо потирает пальцами виски. Хонсок качает головой. Ему нечего сказать — таким растерянным он себя не чувствовал, когда много дней назад впервые столкнулся с Хеджоном в этом же кабинете нос к носу. Они чуть не подрались тогда, — а сейчас Хонсок смотрит на заявление и чувствует себя глупо. Позавчера с Хеджоном возвращались домой, и тот и словом не оговорился, что... — Где я такого репортажника найду, — вздыхает Джинхо. — Такого второго на свете нет. — Даже не представляешь, как я тебя понимаю, — бормочет Хонсок, уходя из кабинета. Хеджон в редакции так и не появляется, зато вечером заходит Хвитэк и рассказывает про новый офис банка в Пусане, куда его позвали на работу. Обещали жилье и новую должность. Перспективы, все дела. — ...к родителям ближе, — заканчивает Хвитэк и прижимается к плечу Хонсока щекой. Хонсок ловит его руку и переплетает их пальцы. — А Хеджон что? — спрашивает так, будто не видел ни заявления и не знает ничего. Хвитэк улыбается. Когда он говорит о Хеджоне, его лицо как-то совсем по-особенному светится изнутри, и Хвитэк становится необыкновенно красивым. Хонсок такого никогда раньше не видел. И уверен, что и не увидит больше. — Хеджон сказал, что я осел, если откажусь, и уже пакует вещи, — Хвитэк улыбается как-то виновато и почему-то не смотрит Хонсоку в глаза. — Я ведь в свое время тоже так за ним уехал. И если и должен был случиться в их жизни момент хвитэковой исповеди, то другого времени, кроме сейчас, уже никогда не предвидится. И Хвитэк рассказывает. Рассказывает все, о чем Хонсок не знал, но догадывался: как переживал, как ежесекундно боялся, что Хеджон отдаст предпочтение какому-нибудь альфе и будет абсолютно прав, потому что кто такой Хвитэк? Бета, никто, неяркий, невыразительный — а Хеджон такой потрясающий. — …такой упрямый и сложный. Никогда не скажет, что чувствует на самом деле, — смеется Хвитэк и прячет лицо в ладонях. Через пять минут он начнет извиняться и засобирается домой, и Хонсок заранее крепко его обнимает. Он действительно чертовски сильно привязался к ним обоим. В голове гулко и пусто и полное непонимание, как быть дальше.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Хеджон выглядит абсолютно счастливым, когда волочит здоровенный чемодан к такси, хотя кажется, что тот его вот-вот перевесит, и Хеджон будет рыть носом землю. Хонсок привычно кидается к нему — давай помогу — но Хеджон огрызается и чемодан не дает: — Сам справлюсь. Я тут новую жизнь пытаюсь строить. Хвитэк смеется, Хеджон смеется и Хонсок, с запозданием, тоже растягивает рот в улыбке, и когда Хеджон успешно доносит чемодан до машины, подхватывает его — не чемодан, Хеджона — подмышки и кружит, прижимая к себе. Через слои одежды он слышит, как в Хеджоне пузырится радость. Как колотится его сердце. Как он ждет этой поездки, как возбужден, как взбудоражен. Хеджон визжит на ультразвуке, колотит Хонсока по спине кулаками и дрыгает ногами, как маленький мальчик. У Хвитэка аж слезы проступают в уголках глаз и краснеет лицо. Такое чувство, будто они не прощаться едут, а на свадьбу или юбилей. На вокзале Хвитэк долго проверяет билеты и, прокричав что-то про проблемы с багажом, убегает к кассам. Хонсок и Хеджон остаются на входе; вокруг них — сумки, пакеты, рюкзаки и люди-люди-люди, нескончаемый поток людей. День замечательный. Небо невозможно голубое. Солнце слепит. Так сладко пахнет медом. Хеджон задирает лицо к солнцу, словно никакие проблемы с багажом его не волнуют. — Что с билетами? — Хонсок тычет его в бок, Хеджон дергается, но с большой сумки не слезает. Щурится снизу вверх. — Нет там никаких проблем. Хвитэк хотел, чтобы мы вдвоем попрощались. — О. Как мило с его стороны. Хеджон давит смешок и корчит свои смешные рожицы. Хонсок обнимает его сзади за плечи, стараясь не думать ни о чем лишнем. Когда еще они увидятся. Увидятся ли вообще. То есть Хвитэк конечно обещал, что будет приезжать едва ли не через выходные, и Хонсока уже заранее позвал в гости, но — Хеджон вздыхает — его плечи приподнимаются вверх-вниз — и говорит: — Я рассказал Хвитэку все. Мед. Заливается в ноздри, в уши, в легкие, не дает дышать. — Когда? — В тот же вечер, как он вернулся. — И? — Как видишь, в понедельник на планерку целый пришел, — смеется Хеджон и выворачивается у Хонсока в руках, как только может, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я же говорил: он ужасно меня любит. — А ты его? Хеджон улыбается. Как же красиво он улыбается. В руки Хонсоку тычется записка — Хеджон вкладывает ее Хонсоку в ладонь и сжимает пальцы. — Хвитэк просил передать наш новый адрес. Только ты не мешай нам, хорошо? Хонсок сжимает кулак рассеянно и считает, что в свою очередь имеет право оставить вопрос без ответа. Он уходит с вокзала с мокрым пятном на плече, потому что за пять минут до отправления Хвитэка прорывает на пореветь, и даже в автобусе он всхлипывает, пока машет Хонсоку рукой. Глядя, как исчезает автобус вдали, Хонсоку уже хочется схватить телефон и строчить Хеджону в какао всякие глупости, от сегодня классный день до мне плохо без тебя. Это же их выбор. Просто выбор каждого. Хонсок сжимает руки в карманах. В левом — бумажка с адресом: просто бумажка с накорябанными буквами неровным хеджоновым почерком, еще одна дребедень к накопившейся мелочи и просроченному проездному... Свежий воздух царапает изнутри глотку, царапает легкие, царапает его всего изнутри — дышать больно. Это выбор. Хеджон свой сделал и дал Хонсоку возможность сделать свой. И Хонсок делает. Комкает бумажку в кулаке и вытряхивает в ближайшую урну. Так сложно дышать свежим воздухом. Так сложно начинать новую жизнь.