так больно дышать свежим воздухом

Его телефон разрывается звонком на третий день и, как обычно, невовремя — именно тогда, когда Хонсок засиживается в редакции до восьми и обсуждает с Джинхо детали одного из последних расследований. На экране номер Хеджона, и у Хонсока, наверное, очень сложное лицо. Джинхо заглядывает ему через плечо и похлопывает по руке. — Ответь. Разоблачение коррупции подождет. Хонсок качает головой; ладонь с жужжащим телефоном становится горячей и влажной. Три дня назад Хвитэк скинул ему фотку в какао с подписью "приехали!!!!": светлый коридор с кучей распакованных коробок, чемоданов и пакетов, — и на этом контакт перервался. Хвитэк молчал, Хеджон молчал. Хонсок не мешал, как и просили. А тут — телефон гаснет на 10 секунд, и экран вспыхивает снова: бзз, бзз, бзз... Джинхо улыбается: — Скучает по тебе, наверное. Вы двое тут давали жару. Мне будет этого не хватать. Ну, ответь, я пока с фотографом переговорю. Когда Хонсок выходит на улицу, Хеджон набирает уже четвертый раз. У редакции — безлюдно, парковка пуста, на дороге шумят машины. Ветер треплет ему волосы и превращает ладонь в кусок льда (а лучше бы — сердце). — Привет. Голос Хеджона пробивается сквозь помехи; он повторяет несколько раз, пока Хонсок, задрав голову, стоит и слушает. Стоит и слушает. Небо над ним такое бездонное, черное; на нем уже зажигаются крохотные далекие звезды. Вот бы и Хеджон был так же далеко, чтобы вообще никогда-никогда, нигде, не видеться, не трогать, не знать... Никогда. — Привет. Хеджон вздыхает. В проекции неба Хонсок видит, как тот хмурится и кусает губу — всегда так делает, когда нервничает, но не хочет подавать виду. Почему ты нервничаешь, Ким Хеджон. У тебя же новая беззаботная жизнь, и я не мешаю. Почему. — Я подумал... может, ты что-то хочешь спросить. Или сказать. Или решить. Хонсок улыбается; его глаза слезятся — от сильного ветра и от того, как пристально он всматривается в небесную высь. Спросить, должен ли Хонсок ненавидеть Хеджона, за то, что он выбрал не его, а Хвитэка и свалил за ним хрен знает куда, а теперь сам нарушает то, что попросил. Сказать, должен ли Хонсок ненавидеть Хвитэка, который влез со своим большим страшным чувством, страхом и виной. Решить, должен ли Хонсок ненавидеть себя. Определить это все словами, что не случилось между ними. — Нет, не хочу. А ты? Пауза затягивается слишком надолго, чтобы Хонсок уже мог бросить трубку, но он стоит и ждет. Над ним небо и свежий северный ветер — ему некуда спешить. — Тоже нет. Ветер пробирается под пиджак с рубашкой, хватает ледяными пальцами за бока, за ребра и вымораживает реберную клетку дотла — между сердцем и легкими скрипит иней. Хонсок просит: — Звони иногда. Нечасто, но звони. Мне будет проще знать, что ты живой, что у тебя все в порядке. В трубке гремит. — Ай... ай... Хвитэк, ну твою, это была моя нога... — смех, грохот, помехи. Адский грохот. — Прости, телефон упал. Хвитэк уронил мне на ногу вазу и что-то точно разбилось. Хонсок закрывает глаза. Точно. Что-то сегодня разбилось, например, что-то сухое и ломкое, что стягивает ему внутренности. — Ладно. Ты тоже не пропадай, — скрипит Хеджон, желает доброй ночи и отключается, не дослушав ответное. — Как они там? — спрашивает Джинхо, едва Хонсок переступает порог. У Джинхо темные круги под глазами, но, несмотря на это, он все равно как всегда какой-то уютный и домашний; может, поэтому, Хонсок засиживался с ним допоздна охотно — работать с Джинхо было приятно, когда видишь такую отдачу своему делу. Джинхо тепло к нему относился с самого первого дня в редакции, и только сейчас для Хонсока это стало пусть минимальной, но поддержкой, в которой он так нуждается. Даже неловко от того, как много это сейчас для него значит. Подумалось почему-то: Джинхо же не намного старше, у них разница в два года, или около того... — Добрались, устраиваются. Хеджон успел покалечиться, — говорит Хонсок, и они оба смеются. Джинхо, сам не зная, давит ему на болезненную рану, тщательно перемотанную пятью бинтами, но в этом нет его вины.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Хонсок засиживается в редакции все чаще и чаще. Если уходит вовремя, то звонит Шинвону — тот сетует, что Хонсок на него совсем забил, и тащит его то в клуб, то в кино, то на закрытую вечеринку. — Ты хандришь, — заявляет он со знанием дела. — От одиночества хандришь. Найти тебе кого-то пора, а то ты сам совсем с катушек съедешь. Неужели у вас в редакции вообще омег симпатичных нет? Хонсок опирается Шинвону на плечо и улыбается: — Только главный редактор. — Так это... подкати к начальству, — Шинвон играет бровями, Хонсок смеется и толкает его локтем; у него во рту застревает липкий медовый вкус, и его не вывести ни алкоголем, ни едой, ни поцелуями с другими омегами. Он предпочитает проводить время на работе, оставаясь там допоздна, хотя по большей части он просто сидит в кабинете Джинхо: пьет чай, болтает о пустяках, шутит шутки, которые Хеджон обзывал несмешными и для стариков, а Джинхо смеется громче, чем обычно, и иногда вытирает в уголках глаз слезы. — Спасибо, — говорит он однажды, когда Хонсок запирает свой кабинет. В редакции пусто, ни одной горящей лампы, ни шороха. — Ты выручаешь меня сейчас просто безумно. Не знаю, как бы я один справился. Хонсок неловко мнет в руках бумаги. — Ты меня тоже. Намного сильнее, чем Джинхо думает.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Когда увольняется Чангу, один из редакторов, темные круги под глазами Джинхо становятся устрашающе большими, и свет в его кабинете горит все дольше после того, как редакция становится пустой. Хонсок замирает перед его кабинетом с двумя чашками кофе; он все еще сомневается, двигать ли их любезно-дружественные деловые отношения чуть дальше, или оставлять как есть. Но Джинхо встречает его благодарной улыбкой; у него на столе куча бумаг и папок, в органайзере бардак, а страница блокнота вся исписана пометками "важно". — ...а еще квартиру приходится искать срочно, и это все... Слишком сложно. Проблем много, а я один такой маленький, — Джинхо улыбается очень устало, и Хонсок не успевает подавить в себе порыв взять его за руку. Это явно больше, чем доверительные отношения "подчиненный–руководитель", но Джинхо столько раз спасал его от необходимости идти в квартиру, над потолком которой никто не топает как слон и не поет противным голосом попсовые песенки и не воняет медом. Хонсоку стыдно за то, что ему ужасно одиноко. Стыдно за кофе, за ладонь Джинхо в своей, за себя. — У меня есть кое-что на примете. Мои соседи съехали, а я знаю хозяина. Тут совсем рядом, очень удобно, — говорит Хонсок, и его собственный голос кажется ему чужим. Джинхо молчит; его рука очень маленькая и очень теплая и очень правильно переплетаются их пальцы. — Не та случайно, где Хеджон жил? Вы вдвоем домой ходили. Хонсок находит в себе силы только кивнуть. Он рассматривает свои колени и дышит едва уловимым запахом выпечки. Джинхо, наверное, идеальный омега, просто мечта, и у него точно кто-то есть. — Спасибо. — Джинхо сжимает его руку и допивает кофе одним глотком. — Покажешь дорогу? Если ты не занят, конечно же. Хонсок качает головой. Последний месяц у него слишком много свободного времени.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Джинхо заселяется в ту квартиру через неделю, и у Хонсока острое чувство дежавю. Снова коробки в коридоре, только у Джинхо в три раза меньше вещей. Хонсок отметает все возражения и возится в квартире теперь уже Джинхо все выходные: бегает в магазин за чем нужно, ругается с грузчиками и расставляет всякую утварь на высоких полках. Джинхо выглядит смущенным и до того милым, что — боже, это слишком. Без привычного дресс-кода он кажется воплощением домашнего уюта — Хонсок очень хочет, но очень стесняется сказать ему об этом вслух. — Я хочу сказать тебе что-то, что говорил много-много раз, — Джинхо ставит перед Хонсоком чашку с чаем и тарелку с горой печенья. — Я тоже, заранее. Пожалуйста, — мямлит Хонсок с набитым ртом, — мне не сложно. Джинхо давится печеньем от смеха.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Утаить от Шинвона, конечно же, ничего не получается: он свистит и даже не дослушивает, чем Хонсок оправдывает очередной отказ пойти в очередной клуб. — Потому что ты занят на работе с Джинхо, я понял. Не сломайте стол. — Иди к черту, — шипит Хонсок и бросает трубку; он чувствует себя слишком неловко и ему совсем несмешно. Симпатия, которую у него вызывает Джинхо, слишком хрупкая, чтобы нормально воспринимать такие шутки, а краткие разговоры с Хеджоном или Хвитэком все еще слишком болезненные, что эта симпатия могла подрасти сильнее, окрепнуть, оплести и смягчить все застывшее и колючее у Хонсока внутри. Ему бы немножко больше времени — оно плывет ужасно медленно, тянется, как прилипшая к джинсам жевательная резинка. Хонсок учится дышать свежим воздухом, и у него так же медленно, но уверенно получается — по крайней мере, ему хочется в это верить.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Через какое-то время ему звонит Хвитэк, и Хонсок с ужасом обнаруживает, что скучал по его голосу сильнее, чем думал. Они говорят коротко, обрывками фраз повторяя: нормально, работа, ага, а вы как, а я вот чайник новый купил... — Не хватает тебя нам ужасно, — Хвитэк не то вздыхает, не то шутит, и Хонсок давится кашлем. Ему хочется сказать, что Хвитэк не имеет права так говорить, вот совсем, это мерзко и подло с его стороны, но он просит только передать Хеджону привет и спокойной ночи, и набирает Джинхо. На часах половина двенадцатого, в квартире Джинхо тихо, но он берет трубку практически сразу. — Что-то случилось? — Нет. Ты не занят? Голос Джинхо — самое ужасное — не звучит удивленно. — Нет. Хочешь зайти? Джинхо ведет себя слишком приветливо как для человека, которого потревожили посреди ночи. Он возится на кухне и замахивается на Хонсока попавшейся под руку лопаткой, когда Хонсок указывает на розовые тапки-зайчики. — Ты просто завидуешь, — ворчит Джинхо, швыряя тапки в коридор; у него краснеют щеки. Вне рабочего времени Джинхо не пользуется маскирующими средствами, и от нежного запаха выпечки Хонсоку — нет, у него не кружится голова, и сердце не ускоряет удары — ему хорошо и спокойно. Как будто он впервые попал домой. Стрелка часов переваливает за два, когда Джинхо спрашивает: — Хеджон еще звонит тебе? Хонсок берет руки Джинхо в свои и рассматривает: у Джинхо милые маленькие ладошки, аккуратные ногти и тонкие запястья. — Иногда. — Мне не спрашивать, что у вас случилось? — Это так заметно? Хонсок боится смотреть Джинхо в глаза: у того слишком проницательный и мудрый взгляд, будто Джинхо старше его не на два года, а на две сотни, и знает ответы на все-все вопросы. Их отношения давно оставили позади этап «хорошие коллеги» и опасно приближаются к отметке «нечужие люди»; Хонсоку кажется, что он застрял между последней и «близкими друзьями», балансирует на этой границе, как на ступеньке на верхушке узкой опасной лестницы. Можно рискнуть и шагнуть вверх, а можно скатиться в черную бездну и сломать все, как карточный домик, что не подлежит восстановлению. Как много знает Джинхо? Как много Хонсока у него в голове? А как много Джинхо в самом Хонсоке? — Я ни на что не намекаю, но между вами двумя воздух едва ли не искрился. Джинхо освобождает свои руки очень деликатно и убирает чашки с остатками чая в раковину, включает воду, капает моющим средством на мочалку. Хонсок останавливается в шаге от него. Кладет Джинхо ладонь между лопаток. Касается губами волос на его затылке. Просит про себя: накричи и прогони меня, Джинхо. Я веду себя так неправильно, но я вообще не знаю, чего хочу и как мне быть. Джинхо нравится ему слишком сильно, чтобы поступать с ним так. Но Джинхо не делает ничего. Голос у Хонсока почему-то хрипит, а слова, которыми он так легко околдовывает читателей, не желают становиться на свои места. — Я не хочу пытаться в тебе забыться. В смысле, нас с Хеджоном ничего не... — Молчи, — Джинхо мягко изворачивается и прижимает губы Хонсока пальцем. — Не говори ничего. Будешь жалеть. Или я буду. Хонсок слушается. Молчит. Часть его уже жалеет, а часть — тянется к Джинхо, как к последнему оплоту спасения, но — он же сам себе сказал. Джинхо не достоин этого. Джинхо слишком хорош для такого. И это уже совсем по-детски, но разве Хонсок сам заслужил вот так стоять и молчать, и сомневаться, и прислушиваться к деревянно-твердому внутри, что держит его на месте цепкими, колючими пальцами? Топил котят в прошлой жизни, не иначе. Все в этом мире должно быть сбалансировано; если его омега может быть счастлив с другим, то и Хонсок имеет полное право тоже. Он смотрит на Джинхо, наверное, совсем беспомощно и не удерживается — за долю секунды целует эти теплые мягкие пальцы на своих губах. Джинхо убирает руку и гладит Хонсока по запястью. — Поставишь печенье в шкаф? Я не дотянусь. Джинхо улыбается, и Хонсок полосует себе легкие этой улыбкой.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Хонсок решает все для себя в ту же ночь. Он спрашивает, есть ли у Джинхо планы на вечер, через каких-то пару дней. Джинхо долго смотрит на него — волнующегося, как школьника перед первым свиданием, серьезно, Хонсок сто лет не испытывал ничего такого — и говорит: — Есть предложения? Хонсок ведет его на выставку модного артхаусного фотографа и потом на набережную, и вокруг буяет сумасшедшая весна. Через неделю он зовет Джинхо прогуляться еще раз. Через полторы — приглашает его на официальное свидание, выдержав многозначительные шуточки Усока и Юто и "я так и знал" от Шинвона. Через месяц Джинхо не доходит до своей квартиры. Он смущается очень правильно, когда руки Хонсока оказываются ниже его спины, и сжимает края хонсокового пиджака тоже очень правильно и трогательно, и разрешает поцеловать себя с тихим вздохом, пока Хонсок одной рукой набирает код на замке. Хонсок очень правильно волнуется, но губы у Джинхо мягкие и успокаивающие. Ему не сносит голову, не затмевает разум; он не сходит с ума. Каждое движение — с осознанной правильностью. Это не безумие, не страсть, но похоже на влюбленность очень сильно: как будто он долго плыл над водой и вынырнул на поверхность и вдруг понял, как же болят от нехватки воздуха легкие. Джинхо ведет носом по его шее и тепло дышит ему в ключицы, и Хонсоку даже не стыдно, что всегда такой сдержанный Джинхо сейчас взъерошенный, возбужденный и немножко дурной. Он спрашивает: — Хочешь? — как будто его руки не под толстовкой Джинхо гладят живот, бока и горячую спину. Джинхо прижимается затылком к стене, прячет лицо у Хонсока в ключицах, и дыхание у него теплое-теплое. — Хочу. И время останавливается. Полгода с тех пор, как уехал Хеджон. Ужасно долгих полгода. Утром Хонсок обнаруживает семь пропущенных; он старается клацать по кнопкам как можно тише, потому что Джинхо спит очень чутко и просыпается от малейшего шороха. Семь пропущенных: пять от Хеджона, два от Хвитэка. Хонсок впервые не сомневается и решает, что имеет право больше не перезванивать. Через два месяца квартира сверху снова становится пустой, а Хонсок бегает с коробками с этажа на этаж и не дает Джинхо ничего взять в руки. На этот раз им помогает Шинвон; он все время толкает Хонсока локтем и приговаривает: — Пиздец вы милые, просто капец. Джинхо делает вид, что не слышит, но улыбку скрыть у него явно не получается. Через полгода Хонсок застревает в ювелирном на полтора часа и нервничает так сильно, как никогда в жизни. Он не думает: не совершаю ли я самую большую ошибку в своей жизни? Вместо этого: не совершаю ли я самую большую ошибку в жизни Джинхо? Через два дня Джинхо роняет вилку на стол с громким грохотом; они в ресторане, и из-за соседних столиков на них оглядываются люди. Хонсок чувствует себя очень неловко. — Я, конечно, знал, что у тебя туго с фантазией, но... — Джинхо смотрит на него сквозь пальцы и, кажется, боится дышать. Хонсок нервно смеется: — Это значит да? — Это значит понимай, как знаешь, — Джинхо толкает его под столом ногой и все-таки перестает дышать, когда Хонсок надевает ему кольцо на безымянный палец.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

— Мне будет стыдно за тебя, — кричит Джинхо Хонсоку на ухо; Хонсок разбирает половину слов — гремит музыка, щелкает фотоаппарат, кто-то (скорее всего, Шинвон, и Хонсок убьет его) свистит, когда Хонсок подхватывает Джинхо на руки, позируя фотографу. Джинхо держится за его шею одной рукой, а второй лупит, где дотянется — у него маленькие, ласковые кулачки, и Хонсок не может перестать улыбаться, как идиот. — Я ненавижу тебя, — повторяет Джинхо все время. В белом костюме он красивый безумно, Хонсок видит его как будто впервые и не может перестать — внутри него что-то с треском рвется. То, что держало его на месте. Его не покидает ощущение, что он везде безнадежно опоздал. Он наклоняется к Джинхо и шепчет просто и прямо: — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Джинхо смотрит на него удивленно и неверяще и, подумав, бьет его еще раз — Хонсок смеется и сгребает его в охапку, целует в макушку. В горле застревает "я должен был сказать тебе это намного раньше", но Хонсок уже научился не говорить много лишних слов.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Теплый, самый обычный вечер, ничего не предвещающий, ничего не знаменующий — никаких лишних мыслей и подозрений. Сколько таких вечеров было — а потом Джинхо говорит: — Мне звонил Хеджон. — и Хонсок едва не роняет скользкую тарелку в раковину. Ловит ее за секунду до дикого грохота, и Джинхо продолжает, будто ничего не заметил. Господи, хоть бы он не заметил — сердце у Хонсока кувыркается под горлом, и ему так этого всего ужасно не хочется — снова. Просто омерзительно. — Спрашивал, можно ли ему наведаться в редакцию — он тут проездом будет скоро. Хотел бы с народом повидаться. — А ничего, что ты месяц как в отпуске? — Хонсок возвращается к тарелкам, пряча за шумом воды неуверенность. Джинхо складывает руки на округлившемся животе и передразнивает: — А ничего, что Хеджон не знает? Вы же не общаетесь, да? Хонсок все-таки выключает воду и оборачивается через плечо. Неважно, как глупо он выглядит в фартуке и в желтых резиновых перчатках — это явно не тот антураж для разговора, но имя Хеджона не звучало в этих стенах и у него в голове слишком долго, чтобы этот разговор случился. Не общаются, и Джинхо должен об этом знать, но Хонсок все равно не уверен, действительно ли он услышал частичку недоверия или же сам себе придумал. — Ревнуешь? Джинхо вздыхает и медленно встает из-за стола; ему уже тяжело делать банальные вещи, а он отказывался брать декретный до последнего, пока Хонсок не пригрозил, что запрет его дома и никуда не будет выпускать. Походка у Джинхо смешная из-за живота; он оборачивается только в дверях. — Я смею тебя любить, знаешь ли, а это не так просто, как ты думаешь. Джинхо шумит и копается в спальне, а Хонсок еще долго стоит на кухне, придавленный этими словами, как бетонной плитой.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Хеджон является в редакцию с Хвитэком под руку; Хонсок видит их еще из окна и сжимает руки в кулаки, успокаиваясь. Ему не страшно, не нервно, не боязно, но — Джинхо остался дома. Поцеловал его на прощание и сказал, что если он приведет гостей, то пусть предупредит заранее. Гостей, как же. Чтобы в квартире, где на стенах полно фотографий и беременный Джинхо снует туда-сюда, снова запахло медом. Джинхо нельзя нервничать, а он, видит бог, и так уже передумал намного больше неприятных мыслей, чем заслуживает. Хонсок слышит, как поднимается лифт на этаж. Как визгливо смеется Хеджон и как ворчит Хвитэк. Слышит, как стопорится Хеджон перед дверью. Хеджон не может не чувствовать — Хонсок выходит в коридор, резко распахивая двери. Хеджона не видно за толпой народу — за это время состав редакции, на удивление, не особо-то и менялся, новеньких не так много, и Хеджона еще многие помнят и встречают с радостью. Зато Хвитэк стоит в сторонке, и у него округляются глаза, когда Хонсок протягивает ему руку. — Привет. — Здравствуй. Хвитэк жмет ему руку осторожно и смотрит тоже осторожно и как-то боязно. Хонсок смотрит на их руки — деревянные кисти, деревянные пальцы, деревянные палки в рукавах, и они сами такие смешные и деревянные, — а ведь когда-то давно Хвитэк ревел ему в плечо и обещал звонить каждый день. Больше вечности они не пересекались друг с другом. Хвитэк несмело улыбается — и Хонсок ломает эти деревянные палки-руки-кисти, делает шаг вперед и крепко прижимает Хвитэка к себе. — Скучал ужасно, — выдыхает Хвитэк ему на ухо и странно шморгает носом. Хонсок отстраняется даже с неохотой и держит Хвитэка за плечи. — Как вы? Они устраиваются в кабинете Джинхо, который все равно пустует, а у Хонсока есть ключ, и говорят, говорят без умолку; Хонсока будто прорывает словами, и он рассказывает все, даже как Джинхо вчера в супермаркете не смог дотянуться до снеков и обиделся, когда Хонсок достал их за него. — А Джинхо это..? — Хвитэк берет со стола рамку с фотографией, и Хонсоку становится даже неловко: то самое фото, он в черном костюме, Джинхо — в белом, Хонсок держит Джинхо на руках, позади них — белая свадебная арка, и как бы нет сомнений. — Да. Хвитэк держит фотографию очень трепетно, как бабочку или нежный цветок, боясь испортить; волосы закрывают ему опущенное лицо. Голос его звучит глухо. — Я так рад, что у тебя... вас все хорошо. Хонсок молчит. Ему совсем нечего сказать. За дверью Хеджон орет как резаный — скорее всего, попал в лапы к Усоку, которые таскал по всей редакции каждого, кто был ниже его больше, чем на десять сантиметров. Как скоро им придется встретиться? Запах меда проплывает в незакрытые щели, слабый, приторный — Хонсок делает глубокий вдох и спрашивает, добавляя в голос максимальную порцию оптимизма: — Ну а вы с Хеджоном когда собираетесь? Вам бы уже давно пора. Хвитэк не поднимает головы. Пальцы сжимаются на рамочке до белых костяшек. — Хвитэк, ты как сюда... ой. Хеджон распахивает двери настежь, и у него на лице застывает удивительная смесь радости и удивления. Хонсок натянуто смеется. — Не говори, что не знал, что я тут буду. Хеджон поправляет растрепанные волосы и чешет кончик носа. — Знал, конечно. Здорово, женатик. Как жизнь семейная? Хонсок прикрывает глаза — и хохочет громко и раскатисто, от всей души. Он встает на ноги, когда Хеджон заходит в кабинет, прикрывая за собой дверь. Хеджон останавливается за спиной Хвитэка и рассматривает фотографию у того в руках. — Значит, правду говорят, что ты Джинхо на руках носишь, — тянет он, покачиваясь на пятках. Хонсок пожимает плечами. Его взгляд цепляется за каждую деталь, за каждую мелочь. Как короткие волосы Хеджона едва прикрывают ему уши, и ему идет едва ли не больше, чем мягкие отросшие пряди. Как выглядывает из выреза кофты новая татуировка. Как он обнимает Хвитэка за плечи, и у того лицо меняется на глазах — исчезает складка на переносице, губы растягиваются в незаметной улыбке, и во взгляде — ни следа тревоги, а одно сплошное обожание. Если есть вещи, которые в мире вечны, то это, наверное, одна из них — прошли уже пару хороших лет, а Хвитэк все так сумасшедше влюблен, Хеджон все так же твердо стоит за его спиной. — Мы ненадолго вообще, — говорит Хеджон, глядя Хонсоку в глаза. — Передашь Джинхо привет? Хонсок качает головой. Хеджон тоже мало изменился, но замечать больше он категорически не хочет. — Передам. — Надеюсь, у вас будет такой же умный и замечательный сын, как я, — говорит Хеджон, протягивая Хонсоку руку: нелепо так, через плечо Хвитэка, но Хонсок пожимает ее, несильно сжимая пальцы. Так должно быть. Так всегда будет между ними. — Надеюсь, что не дай бог.

◕ ◔ ◐ ◑ ◒ ◓

Провожают Хеджона на выходе всей гурьбой. Хонсок стоит в стороне; у него на записи проигрываются в голове тихий извиняющийся голос Хвитэка. Хонсоку так знакомы эти жалобно опущенные плечи. Голос у Хвитэка тихий и прерывающийся, когда он смотрит на закрытую за Хеджоном дверь. — Тогда, когда мы... ты перестал выходить на связь, мы с Хеджоном поругались. Страшно. Конечно, и раньше ссорились, бывало, но тогда... — Хвитэк сцепляет пальцы в замок и опускает голову низко-низко. — Он взял рюкзак и ушел. И я не смог пойти за ним. Сидел весь вечер и просил, чтобы он не уходил и не оставлял меня. Но я пообещал, что никогда ему этого не скажу. И не сказал. А утром он вернулся. Сцепленные в замок пальцы дрожат. Хонсок поправляет ворот рубашки, расстегивает пуговицу. Свежего воздуха не хватает, ему сложно вдохнуть полной грудью. Хвитэк забирает назад волосы и глухо смеется, закрывает лицо руками: у него глаза красные и некрасиво кривятся губы. — Тебе, наверное, неприятно слышать, но я ужасно боялся, что он уйдет к тебе. Так боялся, что не смогу его сделать достаточно счастливым. Да и сейчас боюсь. Хонсок крутит кольцо на пальце. Он хорошо помнит: семь пропущенных, пять от Хеджона, два от Хвитэка, чутко спящий рядом Джинхо. — Да нет. У меня уже были другие заботы, — давит из себя улыбку, и она почти искренняя, потому что улыбаться, думая о Джинхо, намного проще. Хвитэк оглядывается на стоящую на столе рамку и понимающе кивает. — Хеджон про него много рассказывал. Он хороший? Хонсок берет рамку со стола и рассматривает, как в первый раз: его лица на фото почти не видно — он шепчет Джинхо на ухо, и у того абсолютно восхитительная смесь эмоций на лице; Хонсок очень любил эту фотографию и возмущался, когда Джинхо поставил ее здесь: не хотелось, чтобы ее видел кто-то еще. Слишком личное, слишком для двоих. — Лучший на свете. Нервный, неуверенный смех. Хвитэк — взгляд человека, который ошибается и пытается исправить свои ошибки. Хеджон — взгляд человека, который уверен абсолютно во всем, что делает. Хонсок возвращается домой намного позже обычного — бродит бесцельно по окрестностям и периодически проверяет севший еще в обед телефон. Ему странно и хочется напиться, чтобы то самое цепкое-колкое внутри перестало расти снова. Он не позволяет себе думать ни о чем, кроме Джинхо. Джинхо будет волноваться. Джинхо будет сердиться. Джинхо скажет, что не нужно было Хонсоку видеться с Хеджоном, ничего хорошего не будет. Джинхо говорит: — Ну слава богу. Я уже боялся, что мне придется искать тебя по закоулкам. Он выглядит уставшим сильнее, чем обычно, и отворачивается, когда Хонсок пытается его поцеловать. Хонсок ловит его со спины, обхватывает руками большой круглый живот. — Никуда я от тебя не уйду. Ты же знаешь, правда? Джинхо молчит, и молчание его давит сильнее любых, даже самых обидных и правдивых слов. Джинхо может сказать ему так много. Может напомнить о своем положении. О том, что Хонсок заварил эту кашу сам и никто ему не намекал и не просил. Может Хонсока нахуй послать и будет прав — но только как же Хонсоку не хочется, чтобы он был прав. Он же просто пытается быть счастливым. У него получается так хорошо. Джинхо в его руках такой правильный и мягкий — в жизни Хонсок не встречал никого, кто подходил бы ему так сильно, кого бы так хотелось защищать и заботиться, кто бы так заботился о нем. Джинхо идеальный. Джинхо замечательный. Почему, какого черта Хонсок не говорит ему это вслух. Почему надеется, что Джинхо мудрый и проницательный настолько, что понимает его без слов. Почему цепляется за то, что ему никто не обещал. Почему. — Ты дома, — говорит Джинхо спустя долгое время, накрывая руки Хонсока своими, и Хонсок утыкается носом ему в плечо.