Ведень

Марк осторожно приподнялся, выпрямился, глядя в эти испуганные, с искристым отливом, огромные глаза на маленьком личике, шагнул вниз по шуршащему, осыпающемуся песку. Легкий всплеск нарушил вечернюю тишину, и по воде побежали легкие расходящиеся круги. На том месте, где только что сидела русалка, остались лишь смятые травинки и лиловые клеверные шары. — Что я теперь для нее? — тихо спросил Марк. — Зло, — сразу же ответил Антон, — Абсолютное зло. Она не смогла сдержать страха даже зная, что здесь я. Это сильнее ее. Она не может по-другому. — Значит, я — зло? — Да, Странник. Ты не знал об этом раньше? Марк обернулся, ветер рванул сияющие пряди белоснежных волос, глубокое, болезненное осознание затопило темными тенями широко раскрытые яркие глаза. — Как только мы понимаем, кем являемся на самом деле, к нам приходит Беспристрастная, — сказал он, — Я понял. Как только мы понимаем, что в мире нет настоящей правды, к нам приходит Беспристрастная. Антон отвел глаза. Марк рванул молнию куртки, дотронулся пальцами до теплого мерцающего огонька светленя: — Если бы… Если бы не суд Беспристрастной, кто-то из нас мог бы успеть понять другого. И что бы тогда случилось? Что случится, если я пойму тебя? Что произойдет? Что может случится, если Странник скажет ведню, что пропитан насквозь теплом его глаз? Что хотел бы остаться с ним? Хотел бы быть с ним рядом, идти по его дорогам, искать его пути, видеть его мир? Случилось бы что-нибудь страшное, верно? И тому, кто создал нас, пришлось бы признать свою ошибку, признать то, что рожденного до рождения света, не укротить и не уничтожить наспех созданными образами справедливости. Он создавал Странников, торопясь, понимая, что его предыдущие творения — люди, не идут ни в какое сравнение с тем, что создают ведни. Его мучила зависть… И появились мы, появился я. Средоточие прежнего, истинного света, того, что оставался у него еще с тех времен, когда он был уверен, что все, что он делает — хорошо. Он не хотел и не желал того, чтобы мы думали и пытались что-то понять. Но все же, боясь этого, поселил в наши души Беспристрастных. Я знаю, о чем ты сейчас можешь думать. Я даже уверен, что знаю. Ты как-то сказал, что я не первый Странник, встречающийся на твоем пути, но ты остался жив. Я понял, почему так происходило. Встретив тебя, начинаешь понимать, что есть жизни, которые ты не имеешь права прервать, кому бы они ни принадлежали. И каждый из Странников, узнававший тебя, попадал в ловушку Беспристрастной, а ты оставался жить и шел дальше. Сомнения — вот что страшно, Антон. Ты миновал суда, потому что никогда не сомневался в том, что делаешь, ты никогда не поступал вопреки себе. Даже создавая светлень — вещь, которая не только охраняет, но и оставляет души в чистоте, ты не ощутил смятения, которое должна была ощутить нечисть, взявшаяся за такой обряд. Твоя Беспристрастная молчит, потому что только сомнения заставляют ее прислушаться, а ты никогда ни в чем не сомневался. И ты знаешь точно, что не умрешь от рук Странника, потому что они покинут этот мир раньше, обреченные своим же смятением. И я попался. Попался, но мне даже отказано в суде, я проклят, проклятие должно заставить меня потерять рассудок и убить тебя. Антон… Ведень поднял голову, и Марк увидел, что чуть побледнело загорелое лицо, глухая тоска легла в глубинах сузившихся, вытянувшихся в полоски, темных зрачков. И Марк сразу, легко, словно делал это сотни раз, проник вглубь этих зрачков, увидел, как начала таять, плавясь, кожа, и разрастаться, становясь бугристым, массивным, угловатым, череп. Странник, не отрываясь, смотрел на исказившуюся, изуродованную фигуру, прямо в выпуклые, горящие фосфорическим светом, белоснежно-черные, глаза: — Не надо, — наконец, сказал Марк, — Я понимаю тебя. Мне не нужно помогать. Я и так осознаю, что не отступлюсь. Каким бы жалким ни казался мне сейчас тот, кто, запутавшись, нагромоздил ошибку на ошибке, сначала создав страдающую, мятущуюся массу людей, а потом и нас, Странников, в нелепой попытке сохранить свои творения, боясь, что они попадут в руки более искусным творцам… каким бы жалким он мне ни казался, но я не хочу предавать себя и не хочу лишиться рассудка. Так что, не надо, Антон. Если тебе показалось, что я готов признать поражение, то ты ошибся. Мне не нужно дополнительных стимулов, я все тот же Странник. Ты не боишься? Антон отрицательно качнул головой, возвращая постепенно свой привычный человеческий облик. — Тогда ответишь мне на один вопрос? — Отвечу. Марк вернулся на место, вновь сел на мокрую еще от недавнего дождя, траву. — Попозже… — сказал он, — Попозже. Все-таки, мне тяжело об этом говорить. Покажи мне пока что-нибудь, Антон. Мне так плохо… покажи мне что-нибудь. Ведень обнял его, наклонил голову, положив ее на плечо Марка, указал глазами на другой берег. «Почему ты искал именно меня, Странник? Почему именно меня?» Марк увидел сначала светлую, убегающую вдаль дорогу, легкие, дрожащие пятна тени на залитой солнечным светом, белой пыли. Увидел идущих по ней людей — одного, не оставляющего за собой следов, мучительно знакомого и второго, светловолосого, стройного, забытое отражение веков, туманное напоминание о самом себе, образ прошлого. Идущий по дороге ведень остановился, встречая улыбкой улыбку остановившегося вдруг, подростка. Марк не слышал слов, но видел ясную, нескрываемую любовь в зеленых, ярких глазах. И видел, как сомкнулись загорелые руки вокруг его плеч и, наклонив голову, коснулся ведень губами улыбающихся губ. — Ты его любил? «Зачем ты искал меня? Я хотел бы вернуть многое, что ушло навсегда, но я не хотел, чтобы вернулось сожаление…» Исчезла пыльная дорога, и выткался из туманов огромный купол собора, нестерпимо блестящий, золотая чешуя, красный, древний кирпич. Зеленоглазый парень взялся рукой за висящий под расстегнутым воротом куртки, серебряный крестик, обернулся, спросил что-то, в ответ ведень отрицательно покачал головой, и парень вновь рассмеялся, пряча крестик, махнув пренебрежительно в сторону собора, пошел дальше, а ведень задержался, глядя на величественные купола, уходящие в небо. — Что он у тебя спрашивал, Антон? « Я всегда отвечал на любые вопросы… И на твой отвечу, Странник.» Собор обрушился мятым картоном, и вынырнули вдруг лукавые, эльфийские мордочки шумных лесных губней, рассыпались они с визгом по ветвям деревьев, лепеча что-то, кидаясь друг в друга сосновыми шишками. Доверчиво, словно дети, забираются губни на колени ведня, робко дотрагиваясь до его одежды, заглядывая в лицо хвойными, блестящими глазами. Ведень склоняет голову, говорит что-то, и громкий свист оглашает лес, а вслед за свистом поднимаются, пробивая тяжелые пласты прошлогодней листвы, разноцветные шляпки грибов и тугие стрелы курчавых папоротников. — Красиво… « Я не виноват, Марк. Я не виноват в том, что кто-то захотел превратить тебя в оружие и не дал возможности выбрать свой путь. Я виноват в том, что ты это осознал» Растаял лес, и с грохотом обрушились на берег реки серые, прокаленные солнцем, скалы. Марк вновь увидел ведня. Он стоит на небольшой площадке, пряча лицо под воротом плаща, а напротив него, выпрямившись, стоит тот самый зеленоглазый подросток. Напряженное, облитое ненавистью, красивое лицо. Легкое движение руки, и ведень перехватывает взметнувшийся в воздух, небольшой, блеснувший на свету, предмет. А потом Марк видит, как идет он, отводя руками ветви деревьев, сквозь синюю пелену, туда, где шелковой сталью лежит излучина спокойной, реки. Лунные отблески лежат на спокойном лице, расчерчивая легкими блестками влажные дорожки слез на побледневшей коже. — Он был человек, Антон. Тут уж ничего не поделаешь. « Человек, Странник, ведень — все и ничто. Вечный круговорот, никто из нас никогда не ошибется, Марк. Не положено. Человеку нельзя быть с веднем. Страннику нельзя быть с веднем. Ведню нельзя любить» — Можно, — шепнул Марк, откидывая голову назад, встречаясь губами с теплыми губами Антона, — Если хочешь, можно. Недолго. Пока я не узнал от тебя самого важного, можешь меня любить. «Это называется жестокостью, Странник» — Жестока, как смерть, любовь, — вспомнил Марк, поднимая руки, проводя по мокрым от вечерней росы, коротким волосам, — Потому что не знаешь, кто выйдет победителем из ее игр. Я до сих пор не знаю. Хватит ли мне сил… — Не думай об этом, — вслух сказал Антон, перехватывая его запястья, наклоняясь, проводя языком по ямке за ухом, — Ты ценишь свой рассудок? — И душу, — тихо сказал Марк, закрывая глаза, отдаваясь во власть ласкающих рук, чувствуя, как рождается внутри него легкий, неверный, слабый еще свет, — Антон… если я не смогу, не бросай меня. Только оставь мне душу и светлень, но не бросай. — Ты сам об этом просишь? — Да, я не вижу другого выхода. Или ты, или я. — Хорошо. Марк развернулся, стоя на коленях, прижался щекой к волосам Антона, провел кончиками пальцев по его спине, проговорил медленно: — Тогда я могу спросить. Свет… Тот свет, что ты во мне вызываешь… Он не ранит тебя. Что я должен сделать, чтобы превратить его в мой свет? Антон поднял голову, обнял его, легко прикусывая влажные полуоткрытые губы, ответил: — Свет любви… Он не ранит до тех пор, пока ты не вложишь в него что-то иное, нежели тепло своего сердца. — Что я могу в него вложить? — Боль. Боль и сожаление. Они отравят этот свет и сделают его смертельным. — Спасибо, — искренне ответил Марк, глядя ласковыми, мягкими глазами в белоснежно-черные, внимательные глаза ведня, — Спасибо… Конец это, или начало, но я счастлив. Свет любви. Легкими, робкими лепестками вспыхнули вокруг сплетения тел искристые язычки разгорающегося света. В теплом мешающемся звуке дыхания, в несдерживаемой дрожи, в распаляющейся страстной порывистости… В прикосновениях губ, в движении языка, ласкающего любимый, запомнившийся с первой встречи, изгиб губ… В тревожащем, откровенном ощущении близости сильного, гибкого тела… В ошеломительной истине нежности, в самых сокровенных ее проявлениях, в желании, остром, болезненном и поэтому таком необходимом… В чувстве любви к ведню широкой, жестокой волной расцвело сожаление. Зачем, почему я искал именно тебя? И почему я нашел тебя? Я сожалею об этом, Антон. Что бы ты ни скрывал, каким бы ты ни был… Если бы я не был Странником, я бы навеки остался стоять за твоим плечом. Я сожалею о том, что родился Странником. Мне тяжело дышать, и я уже не хочу дышать, я хочу только вкус твоей кожи, хочу твоих рук, и ты знаешь об этом и не мучаешь меня, ты идешь навстречу любому моему движению, впервые не морок и впервые я понимаю, что только так могу запомнить тебя… Или запомниться тебе. Я сожалею о том, что хочу сохранить это! Первым отравленного сожалением света любви не выдержало хрупкое серебро — обжигающие капельки прокатились по коже ведня, смялся легкий крестик, плавясь, превращаясь в прозрачные священные слезы, а потом не выдержала и кожа, лопнули, раскрываясь алыми цветами, округлые мышцы плеч… Антон, Антон… Больно тебе… Больно, но ты будто и не чувствуешь этой боли, и дрожь твоего тела — другая, тревожащая, сладкая, как и ритм твоих движений внутри меня, как и внимательный взгляд из-под опущенных устало, ресниц. Я сожалею о том, что вынужден был это сделать… Я сожалею об этом… Под нами мягкая, влажная трава, над нами укутанное в розовую тафту, низкое, теплое небо. Я под тобой — осколок преданной души, я под тобой — никто, не любимый прежде никем, изнывающий под тяжестью света любви, глотающий слезы сожаления. Ты надо мной — закатная алая кровавая тайна, обожженный, умирающий, но… Все так же меня любящий. Я не знаю, жил ли я раньше, жил ли я до того, как тебя встретил? Зачем, почему я искал именно тебя? Зачем? Ты опускаешь голову мне на грудь, и я вижу кровавые ручейки, текущие по обнаженным плечам, вижу прозрачные капельки слез на густых, пушистых ресницах. И движения твои становятся медленнее, мне уже трудно о чем-то думать, я не знаю, усталость ли это или смерть подошла к тебе невыносимо близко. Но ты не боишься ее, ты с ней одной крови… Значит, устал… Устал, и я тянусь навстречу, пытаясь избавиться от затопившей тело, мучительной, глубокой, терпкой, как вино, самой сути незавершенности. Самой прекрасной и удивительной незавершенности — той, что дает острое наслаждения ожидания, и той, что ускользает вмиг, стоит лишь подойти к грани. Но не это важно, важно то, что я тебя люблю, ведень. Люблю тебя… Я обещал, что никогда тебе этого не скажу. Чтобы сдержать свое обещание, мне приходится стонать, захлебываясь безысходностью, прижиматься губами к открытым ранам на твоей груди, пытаясь отрезвить себя вкусом крови. Свет любви… Антон, ты вызвал этот свет, и я вынужден им воспользоваться. Прости. Я сожалею об этом. Но еще больше я буду сожалеть о том, что так и не сказал тебе этих слов… Еще немного, и станет поздно — ты умрешь в моих руках, рассыплешься на рыхлые комья земли, ты и так уже на пределе — под густой шевелящейся блестящей массой разорванных мышц не видно уже четких очертаний твоего великолепного тела, и только стирая ладонью кровь с твоего лица, чувствуя, как проводишь ты ослабевшими руками по моей коже, я могу еще видеть знакомые черты и любимый, угасающий, белоснежно-черный, взгляд. Не уходи, Антон! Подожди… Я хочу сказать… Гаснет осмысленность в поразительных глазах ведня, леденеет тело, нет уже той гибкости движений, устало клонится черноволосая голова. Подожди же, Антон! Прости меня! Я не могу иначе, ты знаешь об этом… Я просто хочу, чтобы ты успел услышать, что я тебя люблю. — Антон, — Марк задохнулся от острой боли, рванувшей душу, коснулся пальцами похолодевших, сомкнувшихся губ ведня, — Антон… Я хочу сказать, послушай, пожалуйста, услышь меня сейчас — я люблю тебя, Антон… Кем бы ты ни был… Ему показалось, что все уже напрасно и достаточно порыва ветра, чтобы тело ведня рассыпалось в прах, а то, что сейчас в его руках — неизвестно как оставшаяся целой, хрупкая оболочка. Перестала течь кровь, угрожающая неживая чернота выступила из открытых ран. Марк прижался щекой к его ледяному плечу и заплакал тихо, обреченно. Все? Вот и все, Странник, уходи теперь отсюда, беги, не оглядываясь, уходи в пустоту, уходи из этого места. Оставь свою душу здесь и уходи! — Я тебя люблю, — механически повторил Марк, — Люблю… Как мне отсюда уйти, Антон? Как я теперь отсюда уйду? Он повернулся, глядя в спокойное, мертвое лицо, прижался губами к твердым губам: — Антон… Я люблю тебя. Я не знаю, как мне хватило сожаления… На самом деле, я не жалею о том, что тебя нашел. Я жалею о том, что я Странник… И что я побоялся лишиться разума… Я много чего боялся. Я боялся предать себя. Я боялся сойти со своего пути. Я не сожалею… Я люблю тебя. Показалось, или слабо дрогнули губы ведня, повторяя последние слова Странника? Марк вывернулся из-под его тела, встал на колени, оглушенный внезапно вспыхнувшей надеждой — той надеждой, которая обычно приходит слишком поздно, самой яркой, самой невероятной — последней надеждой, которая умеет срывать покровы с самых потаенных движений человеческих и не только, душ, разом заставляя понять и осознать, что для тебя важнее всего. И Марк осознал. Осознал, и вспыхнул на берегу реки тугой ослепительный, сотканный из нежных бирюзово-жемчужных опахал, свет истинной любви, не омраченный ничем. Свет лился отовсюду, свет взметнул белоснежные пряди волос, свет поселился в глубоком, изумительно-нежном, внимательном взгляде Странника, свет захлестнул весь мир, свет заполнил собой небо, воздух, воду, свет проник всюду, свет разметал тени прошлого, свет уничтожил сомнения. Свет заставил ведня открыть глаза. Антон увидел над собой терпеливую, грустную улыбку, увидел дрожащие ресницы, увидел каскады струящихся чистых волн любви, увидел и услышал торопливый шепот: — Теперь сделай, как обещал. Я слышу голос безумия, я слышу призыв проклятия, но я не хочу ему поддаваться. Сделай, как обещал, Антон… Но оставь мне душу. И помни меня, пожалуйста. Помни. Помни… Растворить тебя в теплом летнем ветре, поселить тебя навек здесь, подарить этому месту чистую, сильную душу… — Антон, не медли. Что творилось дальше на укрытом серебристыми ивами берегу реки, не знал никто, но люди видели издалека редкие, искристые всполохи над излучиной, видели и долго потом обсуждали это, качая головами, вспоминая удивительные радужные россыпи нежнейших лент, окрасивших небо, пропитавших насквозь маленький кусочек мира над диким пляжем… * * * — Антон, что дальше? — потянувшись всем телом, спросил Ден, скучающе разглядывая бегущие под мостом, медленные, хрустальные волны, напоминающие плавленое стекло, — Пора что-то решать, правда? Я не знаю, что здесь случилось, но мне здесь не по себе. — Верно, — задумчиво ответил Антон, опираясь руками на деревянные, потрескавшиеся перила, — Здесь нам больше не место. Эту землю люди скоро назовут святой. — Значит, уходим? — поинтересовался Ден, подходя ближе, обхватывая руками сильный, мускулистый пресс, кладя голову на его спину, впитывая тепло от загорелой, гладкой кожи. Антон не ответил, глядя вниз, на колыхающиеся под водой, ажурные хрупкие веточки водорослей. — Я хотел спросить, — вдруг сказал Ден, — Как так получилось? Как получилось, что он оставил тебя в покое? Я думал, мне придется его убивать. Не знал, как, но был уверен, что убью его. Антон разжал ладонь над поверхностью воды, и с легким всплеском исчез в реке теплый, голубой огонек. Потом он повернулся, обнял Дена за плечи, глядя куда-то поверх его головы, но опять ничего не ответил. — Если он бросил все на полпути, то и не Странник он был вовсе, — продолжил Ден, проводя языком по ямке под ключицами ведня, — Или… Или его забрала Беспристрастная? — Нет, — наконец, ответил Антон, — Беспристрастной я его не отдал. Пойдем. Нам пора. Ден пожал плечами, глядя, как развернулся он и пошел по дороге, уходящей вдаль, теряющейся между ярко-зелеными, весенне-зелеными, далями, укрытыми белоснежными каскадами сияющих облаков в высоком небе. Постоял немного, а потом пошел следом, поежившись от ощущения пристального, печального взгляда за спиной.