Склад

Под утренним светом рельсы алели, словно вымазанные кровью. Наруто ждал Кибу на платформе — стоял, задумчиво рассматривая сплетение проводов. Глаза у него были похожи на опаленные цветы у сгоревшего дотла дома. На запястьях багровело, отливая мертвенной синевой, растертое до мяса. — Я тебе все расскажу, — дружелюбно оповестил он подошедшего Кибу. — Ничему не удивляйся. Киба не удивлялся. Он был рад видеть Наруто, но не мог избавиться от мучительного чувства стыда, от которого горело и болело в груди — словно предал его… Даже в глаза не посмотришь… Загрохотало железными колесами — к платформе медленно подтянулась электричка. Всю дорогу Наруто задумчиво смотрел в окно, потирая страшные язвенные запястья. Боли он явно не чувствовал — ни снаружи, ни внутри. Он походил на туманный набросок пастелью, набросок, лишенный эмоций — зарисовка настроения. Настроение его явно было хорошим — с интересом наблюдал за золотящимися на солнце крышами домов, поросшими плющом кирпичными заборами, долгими коробками гаражей: за окнами электрички все это сливалось, мчалось, тянулось… И не заканчивалось. Киба сидел напротив, напряженно выпрямив спину. Он неотрывно смотрел на пальцы Наруто и видел: несуществующие отпечатки подтаявшего шоколада. — Что? — спросил Наруто, поймав его взгляд. — Я расскажу… Он снова потер запястье. — Выходим. В зеленых шевелюрах кленов уже появились пронзительно-желтые прядки. Дорожка от платформы шла через постаревшее поле, спускалась вниз. Там, у кофейной от ила реки, трава была еще упругой и летней. Все остальное угасало. Август накладывал свои почти невидимые печати. Цикорий цвел смятыми мотыльками, небо, все еще высокое, потяжелело. Линия горизонта стала строже и холодней, хотя выкатившееся солнце палило вовсю. Так странно, подумал Киба, все, как обычно, но уже — смерть… Ее запах, запах сладкого увядания, утомленной земли и пережившей холодную ночь воды. — Я боялся тебе звонить, — признался Наруто, опускаясь на траву. — Одна ночь — а я совсем другой. Он улыбнулся каким-то своим мыслям. А еще ты был животным, подумал Киба. И я теперь не знаю, как тебя воспринимать — кто ты теперь, Наруто? — Ты видел Саске? — быстрый испытующий взгляд. И все-таки — Наруто. Киба медленно покачал головой. — Хорошо, — выдохнул Наруто. — Тогда слушай. Мир стал математически… Мир стал математически точным. Каждая линия обрела смысл, скрытый от глаз обычного человека и оттого пугающий. Серо-голубые полосы на обивке дивана доказывали параллельность линий, смыкающихся в окончательном пространстве. Зеркало демонстрировало разницу между правым и левым. Синий цвет лишился оттенков, тепло чужого тела отсчитало максимально допустимую температуру. Наруто видел все — и бесконечность пространства, сожженного неевклидовой геометрией диванных параллелей, и смешное зазеркалье, и жидкую кровь в горячих венах. Над всем этим испарялись никчемные эмоции вперемежку с собственной синевой. Синева уходила из глаз Наруто тонкими струйками кальянного дымка. Наруто понял глаза Пейна. Наруто безропотно отдал свои запястья в звякнувшие кольца наручников и так же спокойно опустился на колени. — В спецслужбах это называется «ласточка», — сказал Пейн. — Прогнись. Наруто откинулся назад. Две пары «браслетов» сомкнули его лодыжки и запястья — параллельно. — Гибкий, — полушепотом произнес Пейн, укорачивая цепочки. — Но это тебя не спасет. Через полчаса суставы начнут болеть — ты не сможешь себя контролировать. Попытка вырваться стянет твое тело в кольцо. Смотри. Он просунул палец между стальным ободком и кожей Наруто, потянул легонько. Наручник лязгнул — свой палец Пейн высвободил с трудом. — А потом тебе разорвет связки, — меланхолично сказал Пейн, поднимаясь. — Это пытка, Наруто. Боль. Он поднялся, снова сел в свое кресло, раскрыл книгу на заложенной матерчатой лентой странице, и его безразличный взгляд пополз по строкам, выманивая на свет лакомые куски. Наруто остался стоять на коленях, подавленный количеством информации, льющейся отовсюду. Слова Пейна он воспринял каким-то беспечным участком мозга и забыл почти сразу, а вот раздвигающиеся грани реальности завораживали. Из углов комнаты сочились невидимые, но осязаемые призраки. Они подходили ближе, дышали на ухо, шептали что-то удаляющимися голосами, взвизгивали, хохотали. Царапали плечо — Наруто потерся о него щекой, вспомнив о начавших неметь запястьях. Кто-то стучал маленьким молоточком в висок — изнутри, словно желая пробить кость и выбраться наружу. Кто-то ползал по внутренностям, катался сладостным клубком, щекоча быстрое побаливающее сердце. Пейн перевернул страницу. Легкий шелест донес до Наруто дыхание давно погибшего моря, превратившегося в мел и соль. Затеплело. Зеркало обросло витыми орнаментами и оказалось окном, за которыми крахмально шелестели кринолины пальм. Над ними безжалостно синело небо. По полу пробежала, укладываясь, мелкая плитка. Стоять на коленях стало больно, и Наруто попытался сменить позу. Его мягко повело на бок и прижало лицом к узорчатой желтизне. За спиной снова зашелестело. Там, позади и выше, сидел человек, сила которого протянулась через века и не прервалась, а лишь выцвела. Это был человек, от которого зависела жизнь и боль Наруто, его панацея, спасение. Солнце вливалось сквозь арки. На губах выступила влага, жгучие лучи нещадно терзали плечи, запястья и лодыжки. Жар боли тек по выгнутой спине и напряженной груди. Глаза не закрывались и сохли, горечь терзала глотку. Человек позади рассказывал неторопливым голосом, удобно устроив ноги на боку Наруто. Изредка раскаленный ветер приносил умиротворенный шелест: в пальцах человека сминались и шуршали древние листы. Имя его Наруто забыл, но по-животному ощущал себя слабым и зависимым — от него. — Лучший триллер всех времен и народов, — говорил человек. Море шумело. — Нет ни одной книги с таким количеством рваного мяса и смертей. Ты читал библию, Наруто? Наруто попытался ответить, но дыхание перехватило. — Я прочел ее и научился зарабатывать деньги. Многовековой бестселлер с беспроигрышным сюжетом. Массовые убийства, гибель сотен и тысяч, разнообразие изощренных пыток и издевательств во имя благочестия. Читающий проникается — невольно. Ужасом и страхом проникается. И в первую очередь думает — надеюсь, бог умер от старости, и мне-то все сойдет с рук… Без наличия этой карающей силы библия становится приятнейшим триллером, при ее наличии — ядом для слабых. Ты понимаешь, о чем я говорю? Наруто скривился. Он понимал слишком хорошо — настолько хорошо, что боялся держать это в голове. — Я объясню, — благосклонно сказал человек. — Если у тебя есть сила превратить боль и страх в недоступный другим бонус — ты подчинишь толпу. За тобой будут ходить, открыв рты, тебе будут платить деньги, тебя будут ненавидеть и любить. Наруто попытался облегчить свое положение — осторожно повернулся лицом вниз, надеясь, что рукам станет легче, но боль подхватила его под грудину, а из плеч поволокла наружу сухожилия и мышцы. — Не кричи, — донеслось издалека. — Легче не станет… Я не так амбициозен, как ты, поэтому ограничился малым: заставил людей платить за маленькие грязные зрелища. Мне интересно, за что они будут платить тебе. — Откуда… ты… знаешь? — прохрипел Наруто, вжимаясь в пол, — руки и ноги вырывало из тела, как бурей выворачивает хрустящую белую древесину. Пейн захлопнул книгу. Опали и рассыпались в прах стрельчатые окна. Увяла и смялась в бурый комочек жара, солнце погасло. Наруто снова лежал под его ногами, на сером ковролине. Света не было. Колыхалось что-то синее. — По глазам, — спокойно сказал Пейн. — Ты надеялся на суть бойца, но тебя что-то сломало. Что будешь делать теперь? Наруто не знал. Кусал губы от страшной боли, выворачивающей суставы, опоясывающей запястья и руки. Никакой гибкости и силы не хватало для того, чтобы держать тело в изогнутом в дугу положении без возможности двигаться. — Где больно? — неожиданно участливо спросил Пейн, наклоняясь над ним. Оказалось — только рукам, спине, груди, бедрам… Душа молчала. Жизнь брала свое и забивала своим страдающим голосом голоса тонких материй. — Руки… — с трудом выговорил Наруто, все же пытаясь найти более удобное положение. От первого же движения его снова вздернуло на тонкие лески боли. — Правильно. Пейн отложил книгу, взял в руки тонкую серебряную пластинку. Наруто не видел его, но легко дорисовывал — чувствовал. Большое, темное, за спиной, над, со всех сторон… Пустое и темное. — Боль — это удовольствие. Химия тела — твои опиаты в твоей же крови. Не все понимают. Поэтому… если я тебя убью, Наруто, то буду считать, что сделал одолжение и помог расслабиться. — Я. Так. Не. Умру, — просипел Наруто, выхватив глазами пристегнутую под пиджаком присевшего рядом Пейна кобуру. Рыжие зернистые ремни, вытертая застежка. Запах сумасшествия. Битое зеркало, наркота, полная беспомощность и псих рядом. — Ты почему такой хороший Учихе достался? — с горькой ненавистью спросил Пейн. Черты его лица были жесткими и несчастными. Измытыми. — Ты за него второй раз умирать пришел. Поэтому — конец… Он с медленным оттягом подвел к кобуре широкую крупную ладонь, расстегнул привычным движением — хрустнуло. Выволок черный ком пистолета — Наруто точно в лоб. Наруто смотрел из-под его тени немигающим взглядом. — Вот и избавишься… — сладострастно-хрипло сообщил Пейн, и его зрачки застыли в напряжении. Сильное большое тело, развитая — безукоризненная сила мышц, складки серой ткани на напряженном плече — и за этим всем абсолютная пустота. — Тебе-то от чего больно? — устало спросил Наруто. … — Если честно, я там от страха чуть не кончился, — признался Наруто Кибе. — Но стало интересно, что с ним происходит… Пересилило. Киба поднял голову. В голове не укладывалось, что перед ним снова Наруто — почти тот же Наруто. Странный, выцветший, худой, но с блестящими осмысленными глазами. — Потом… почти понял. — Наруто откинулся назад, на потемневшую августовскую траву. — Я не зря туда пошел, я очень многое понял… Пейн сидел на полу рядом с Наруто, устало опустив лицо в широкую ладонь. Расстегнутая кобура, смятая рубашка. Контуры и линии его фигуры приложены к реальности трафаретом, серый свет внимательно обводит его грифельным твердым карандашом. Наруто не дождался ответа и снова забыл о своей внутренней боли — так терзало руки и тело. Подводило сердце, не выдержавшее огромной дозы наркотика — ныло, захлебывалось, горло распухло и представлялось Наруто в виде питона, с которого содрали кожу. Поворачивая голову, он видел сумрачный силуэт — казалось, дымка застала мечника прошлых веков в скорбной недвижимой позе. Пейн о чем-то думал. Бесстрастные глаза то вспыхивали искрой осмысления, то снова равнодушно гасли. В нем было что-то от Саске — что-то сильное, звериное и скрученное в жгут. — Больно, — монотонно выговаривал Наруто, обнаружив, что слова выплескивают часть боли, и приносят облегчение. — Больно… больно… Потом перестали помогать и они, но Наруто нашел выход — он понял, почему люди кричат. Кричал, свиваясь в судорогу. Кричал, не жалея остывшего дыхания, срываясь в хрип, в смятенческий вой. Заглушало. У боли была своя тональность, которую можно было заглушить. Но крик заставлял терять рассудок, вместе с ним поднималось в душе паникерское, обреченное, страшное чувство толпы, погибели. Паника тонущего корабля. Ужас засыпанных в бомбоубежище. Тоскливый животный вой. Просьба о помощи — на понятном богам языке. Потом у него сел голос — пришлось бормотать. В голову приходило разное, но выговаривалось только откровенное. — Я хочу вернуться к Саске… Я хочу назад к Саске… Я не знаю, как без него жить… — монотонно, раскачиваясь, чтобы дать мышцам хоть какую-то работу. Пейн повернул голову и посмотрел на него в упор. — Отплевываешься от остатков? — Так и сказал, — задумчиво проговорил Наруто, закрывая глаза. Теплый ветер откинул светлые волосы с его лба, веки дрогнули. — Я сомневался. Это теперь я знаю, что буду делать дальше, а тогда не знал и хотел только одного — назад к Саске. И к черту гордость. Киба тихонько перевел дыхание. Река под его ногами доверчиво терлась о глинистые рыжие берега. — Мальчики, я принесла чай, — она остановилась в дверном проеме, с недоумением обозревая подходы к столику. На подносе дрогнула и поползла в сторону узорная чашка. Она машинально поправила ее рукой, задумалась. — А как поставить? Нашла выход. Сделала широкий шаг. Высокий каблук с хрустом впечатался в пол возле уха Наруто. Наклонилась, расставляя на столике чашки и блюдца, вазочку с прозрачными восточными сладостями. Облизнула пальцы — сахарная пудра. Посмотрела вниз. — А ты чай пить не сможешь… Но я принесла мятный лед. — Сейчас будет эротика, — улыбнулся Наруто, не открывая глаз. — Меня с самого начала все это держало на грани… я не мазохист, не извращенец, но… что-то в этом было. Еще с египетских глюк, — он тихо засмеялся, — я возбудился. Ощущение, что свернутые назад руки-ноги — берите и ебите. Подсознательно. Очень глубоко. Что-то из области фантазий, которые лучше не выполнять. Киба несколько секунд думал, потом подвинул руку Наруто и прилег рядом, разглядывая плывущие в синьке облачка. — Знаю, — сказал он. — Мне тоже как-то в голову пришло двойное пидорское изнасилование в цепях. Мне!.. — Да… — отмахнулся Наруто. — Того, что в голове, бояться нет смысла. Бояться надо того, что наружу выходит. — Эротика, — напомнил Киба. — Мне пришлось лежать на полу между ее ног. Кремовая полоска чулок заканчивалась под синей строгой юбкой на границе с молочно-белой кожей. — Я тебе помогу, — деловито сказала Конан, разворачиваясь и садясь перед ним на корточки. — Неудобно же. Ее быстрые тонкие пальцы вложили Наруто в рот кусочек льда, прошлись по окаменевшему от напряжения боку и спине, опустились ниже. — Расстегнуть? — Нет. Конан сидела перед ним на корточках с видом девочки, присевшей рассмотреть одуванчик. — Легче будет, — убежденно сказала она и положила теплую ладонь на его ширинку. Наруто подавился растаявшим льдом. — Он гей, — неприязненно сказал Пейн. — Задолбали! — возмутился Наруто. — Как будто других слов нет. Киба потерся щекой о плечо, разомлев на дневном солнышке. — Зачем?.. Я тебя не понимаю. — Знаю. Наруто открыл глаза. Высокое небо… До головокружения. — Саске бы… — с тяжелой обидой сказал он. — К черту… не хочу… об этом думать. Не могу… — Ты сам на себя не похож, — с болью сказал Киба. — А я тебе обязан, что ли? — огрызнулся Наруто. Потом смягчился. — Пойми, я… могу жалеть кого угодно, но не себя. Поэтому… просто констатирую факты. Он потянулся и сел. Похудевшая спина под белой футболкой выгнулась остро и беззащитно. Запястья багровели. — Что ты мне предлагаешь? Плакать? Запереться дома и… Упоминание о доме заставило его вытащить из кармана коробочку с таблетками. Сначала одну — с синей полоской, потом обычную пластинку. Таблетки — белую и желтую, Наруто разгрыз, морщась. Убрал упаковки в карман. — Забываю, — пояснил он. — Сидеть дома и размышлять о вечном? Бегать за Саске с доказательствами своей любви? Я и раньше-то не был ему особо нужен, а теперь… Его глаза потемнели. — Я один и буду жить в одиночку. Я хочу поделить жизнь на «до» и «после». Не вспоминать о нем — значит, забыть и себя. Вот я и ищу нового на ощупь… Найду — склею две эти части, и ты снова меня узнаешь. А пока… Не требуй от меня невозможного. Ты только представь — я молчал! Я боялся самого себя! Мыслей, слов, движений, своего тела… А теперь — я горжусь тем, что я есть, а не тем, какой я есть. Один раз уже выебнулся — родился… — Наруто припомнил что-то, помрачнел. — Осталось дотянуться до этого факта. — Наруто, — беспомощно сказал Киба. — Не понимаешь? — Наруто наклонился и заглянул в его утомленные глаза. — Я упрощу. Для начала нужно разобраться с тем, как я намереваюсь любить Саске… Конан подперла точеное правильное личико ладонью. Вздохнула, рассматривая Наруто. Ее глаза в окружении размазанных ведьминских теней смотрелись странно, словно засыпали прозрачным хрусталем болотную вязкую тропу — и забыли. — Первая любовь? — спросила она. — И ты хотел переболеть? Метод, конечно, правильный… — она задумчиво покусала длинный ноготь, покрытый синим лаком. Ободрала с него лак, внимательно рассмотрела повреждения и повернулась к Пейну. — Можно я его возьму себе на время? Ее голос вдруг наполнился нежной глубиной, зазвучал в полную силу и оказался удивительным, живым и пульсирующим. — Бери. — Пейн поднялся с пола, застегнул и спрятал кобуру. Посмотрел на Наруто сверху вниз. — Это Конан. Моя жена. — В этом «Лонгине» все с ног на голову, — сказал Наруто. — Мне это нравится. Я всю жизнь жил по правилам — рвался из сетей, чтобы запутаться в следующих. После правил… матери — правила склада, после него — правила клубов, потом правила Саске. Я ломал то, что срастается моментально, стоит только отвернуться. Это живой организм, умеющий затягивать раны от бесполезного и тупого операционного скальпеля. Иллюзия свободы. Свобода кажется досягаемой, когда начинаешь совершать безрассудные поступки. Наруто провел рукой по лоснящейся траве. Затянувшаяся ямка розового еще шрама в самом центре кисти. Ножевая доказательная боль. — В «Лонгине» людям не нужны правила. Киба приподнялся на локтях. В словах Наруто появилось что-то неправильное, ускользающее от его понимания, но азартное, будоражащее. — Что ты задумал? — спросил Киба. Наруто тихонько рассмеялся. Смех — звон расколотого зеркала. Кривого зеркала — Саске. Осколок — в сердце. Старая сказка, а мир в глазах Наруто теперь опасен и искажен чужим отражением. — А чего ты боишься? — удивился Наруто. — Наркотиков, — помедлив, сказал Киба. Больше всего в жизни он боялся наркотиков и смертей от наркотиков. Наруто странно хмыкнул. Снова угасли только что оживленные глаза. Киба понял — он уже обдумывал это, уже искал в себе решимости кинуться в омут с головой и пропасть навсегда в златотканых иллюзиях и грезах. Стать наркоманом осознанно — смелый поступок, как ни кричали бы встревоженные СМИ о слабости и ничтожности, пытаясь таким образом оградить подростков от опасности. Те, кто хоть раз подставлял руку под «инсулинку» или ощущал боль сдавшего под амфетамином сердца, делали тяжелый осознанный выбор. Уходя в другую реальность, оставляешь семью, настоящих друзей, совесть, проклинаешь будущее и свое тело вместе со своим живым сознанием. Кто из переживших детство согласится на короткую эпитафию — «скололся»? У слабых на это не хватает смелости. Киба знал эту сторону жизни досконально, поэтому наклонил голову, ища взглядом глаза Наруто. Наруто кусал губы. Думал. — Я не хочу, — просто сказал он. — Саске отказался от этого, и я отказываюсь. Я ему ни в чем не уступлю. Спохватился: — Ты будешь дальше слушать или нет? Река засинела, ветер нахватался прохладцы. Наруто словно не видел окружающего мира. Потянул к губам зажатую в пальцах травинку, примял ее губами. — Я к тому моменту почти ничего не соображал… Поэтому не понимал, что происходит. Его мяло и переворачивало, за спиной, отзвенев, раскололись наручники. Прохладные мятные капельки — растаявший лед, стекали по губам. Дернули за плечи, поднимая. На ногах Наруто не устоял. Все его тело словно только что побывало в плотной проволочной сетке, в которую упаковывают живых кур при вывозе на рынок. Кровь прилила к голове, и снова началось… Истома причудливо обкусывала легкие, пощипывала губы и облизывала сердце шершавым дрожащим языком. Коридоры перед Наруто сужались и расходились, как лучи в стрельчатых окнах старинных храмов. За ним оставались кровавые пятнышки-монетки. И было — хорошо. Хорошо — потому что комната Конан оказалась синей, как предгрозовое море, и дельфиньи тени плавали по стенам, кувыркаясь. Потому что она помогла снять футболку, присела рядом, пристроив на коленях запотевшую вазочку со льдом, и обтирала его скользящим холодом, от которого перехватывало дыхание. Длинные пальцы уверенно и ловко держали колючие прозрачные кусочки, и места она находила — самые те. За ухом, по ключице, позвоночнику, шее. Лед таял, Наруто била крупная дрожь, капельки стекали по спине, спускались к груди, животу. Голову он поднять не мог — так и сидел, согнувшись, уложив рядом с собой истерзанные металлом запястья и смотрел, как набухают под кожей рваные сосуды, и растекается малиновая яркость. Сначала мелкими точками, словно свинцовое газетное фото, а потом — широко, опоясывая. Больно. Было бесконечно хорошо — все протестующие и гневные голоса внутри умолкли. Не осталось даже эха. Наруто снова был цельным, собранным, безмолвным. Боль физическая снова — в который раз, — одержала победу над моральной болью. На столике Конан стояла ваза, наполненная лиловыми хризантемами. Рядом серебряная пепельница, идеально чистая, — потом Наруто заметил, она споласкивала ее после каждой выкуренной сигареты. В изголовье обитого скользким сиреневым шелком диванчика причудливая сеть газовых шарфов и легких шалей. Казалось — гигантский паук сплел разноцветную паутину. Раскрытый ноутбук, сундучок, обитый черным бархатом. Любимые игрушки Конан — городские и боевые ножи, каждый из которых имел свое неповторимое имя. — Какой ты красивый, — с тихим мягким восхищением сказала Конан, облизывая занемевшие от холода пальцы. — Совсем мальчик… Когда я полюбила, я тоже была совсем девочкой. Мне было шестнадцать лет. Ей было шестнадцать. Не из тех, кого называют красавицами — с чересчур резкими чертами лица и сумрачным разрезом глаз. На нее оборачивались на улицах — так степенно и нежно несла она навстречу ветру свою вдумчивую тайну. Конан с детства знала — она рождена для любви. Настоящей, той, которой недостает красок даже у лучших авторов. Она не разменивалась на мелочи. Флирт и кокетство — не ее метод. Заигрывать — значило бы притянуть к себе не любовь, а игрушку. Глаза шестнадцатилетней девушки смотрели на мир серьезно, плавные движения рук завораживали — в разговоре она рисовала картину в воздухе, интонациями своего богатого голоса окрашивая ее в густые и сочные цвета. Ее строгие костюмы и аккуратно уложенные блестящие волосы не вызывали желания подумать о ханжестве. Под грубой шерстяной тканью юбки прятались тонкие чулки, а под броней пиджака кружевной нежный бюстгальтер. А ходила она так, словно на ней, кроме этих чулок и лифчика ничего и не было — гордо, но чуть смущаясь. Конан видела проявления высшей любви везде: в серых голубиных крыльях, приподнявших небо, в ливне апрельского цветения, в звуке своих шагов. Ее недетский ум обрабатывал мир степенно и обстоятельно, ее истинно женская душа искала настоящей любви. Конан пренебрегала долгими знакомствами и попытками раскопать в окружающих что-то ценное. Она ждала одного-единственного взгляда, который решил бы всю ее дальнейшую судьбу. Она дождалась. Пейн вошел в ее жизнь стремительной техничной походкой многообещающего бойца. Он остановил на ней тот самый взгляд и моментально разгадал и скрытое, и потаенное. Понял и принял ее моментально, своим мужским началом угадав в ней редкое, бескорыстное. Пейн слушал ее глубокий медленный голос — а она, разговаривая с ним, чувствовала, как в горле распускается бархатистый алый цветок. Поднимал ее на руки и держал, прижав к себе — над разлившейся красным золотом утренней рекой. Ее руки помогали ему терпеть боль, ее советы помогали ему идти вперед. Ее присутствие делало из него не просто бойца, а бойца, за каждым движением которого наблюдает любимая женщина. Непобедимого. Она строила планы на будущее и листала каталоги свадебных платьев. Он получил свой первый профессиональный контракт. Она смазывала его синяки и ссадины, научилась вправлять вывихи. У него появились деньги и первые газетные вырезки о новой восходящей звезде. Рядом с ней, подтянутой и строгой, любая фигуристая поклонница смотрелась жалко и вульгарно. Ее голос, прозвучавший в разноголосице поздравлений, устанавливал тишину. Именно ее искал глазами Пейн, завершив очередной матч — завершив победой. Ее боялись менеджеры и газетчики, с ней здоровались владельцы спорт-залов, ей без просьб отдавали лучшие места. Маленькая серьезная женщина несла свою любовь в ладонях, протянув руки миру — смотрите. Люди расступались. Время не удержалось — сыграло шутку. Как ни пыталась Конан обеспечить Пейну идеальное существование, но стрессы, боль, страх перед падением с вершины привели его к нехитрому утешению: колкому дорогому порошку. Конан сжала зубы и превратилась в конвой. Она не отходила от Пейна ни на шаг. Она была его маленькой деловитой тенью. Он не услышал от нее ни слова упрека, но осознал — она перешла к обороне их любви. И не выдержал. Да, ему хочется расслабиться после матча. Да, ему интересны другие женщины. Да, и наркотики тоже. Я не хочу тебя губить. Уходи, пожалуйста. Конан ушла и вернулась с наркологом. Ей было двадцать два — она любила. Она начала отвоевывать Пейна по частям — боролась за его сердце, печень, почки. Легкие. Она научилась ставить капельницы и точно знала, что нужно делать при передозировке. Она договаривалась с недоумевающими менеджерами, она единственная смогла простить Пейну его первое поражение на ринге. Она собрала свою волю в кулак и боролась на пяти фронтах, не забывая и о себе — все так же безукоризненно подтянутая и строгая, смотрела на мир, полный любовью, полными любовью глазами. Она проиграла. Контракт был расторгнут. Деньги кончились. Пейн искал смысла жизни в наркотиках, Конан сидела рядом, задумчиво опустив глаза. — Я не смогу выбраться, — сказал он и попросил еще раз: — Уходи. Предать свою любовь Конан не могла, поэтому ответила: — Будем жить другой жизнью… Все это Наруто слушал, уже сидя за столом. Конан рассказывала медленным удивительным голосом, неторопливо. У нее была очень правильная речь и невероятная сила изобразительности. Одним четким жестом она с хрустом вворачивала точку или плавно круглила запятую, а воспаленный наркотиком мозг Наруто дорисовывал остальное. Попутно она расставляла на столе чашечки, блюдца и расстилала свернутые в белые розы салфетки. Белый фарфор наполнился дрожащим кровавым озерцом. — Каркадэ, — сказала Конан. — Бери сахар. Крупные неровные куски тростникового сахара громоздились рядом. — Вернись к нему и люби, как прежде, — сказала она, наблюдая за Наруто. — Не бросай его, иди за ним шаг в шаг, принимай его целиком, верь ему, слушай его, помогай ему. Если ты любишь — остальное не имеет значения. Нет ничего, кроме любви. Она опустила густо накрашенные ресницы. — Попробуй. Наруто прикоснулся губами к чашке. — Кислый… Конан подцепила пальцами кусочек сахара и уронила его в каркадэ. — А теперь? Кусочек на розовом дне чашки распался в зерна. Потом пропали и зерна. — Кисло-сладкий. — Каркадэ и сахар — маленькая формула любви. Видишь — они умеют быть вместе по-настоящему. — Но сахара больше не видно, — возразил Наруто. — Но он есть, — улыбнулась Конан. По полю, пересеченному утоптанной тропинкой, лились вечерние неспешные волны. Вдали загрохотала электричка. Наруто умолк, терзая зубами обескровленную кожу губ. Далекий перестук колес утих, ветер прилег у ног — тишина стала невыносимой. — Не кусай губы, — сказал Киба только для того, чтобы что-нибудь сказать. — Кровь. — Заткнись, — опасным севшим голосом ответил Наруто. — Заткнись… Я пытаюсь уйти, а все — ты, и все вокруг… напоминаете. — Уйти? Наруто пожал плечами. — Я не хочу растворяться в Саске. Я не хочу любить в одиночку. Я не могу выбрать. Он поднял руки и посмотрел на свои распухшие запястья. — Я должен его увидеть. Встретиться с ним. Я сразу пойму, лучше ему без меня или нет… Если лучше. То. — Наруто начал ронять слова, словно боясь продолжения. — Ума не приложу, как мне спрятать эти руки… Он помедлил. — Когда я видел боль Саске, я заболевал сам. Не хочу, чтобы он видел это. Вдруг ему тоже возвращается. Киба подумал — руки спрятать… Глаза спрячь, Наруто. Душу спрячь, выпирающий несчастный позвоночник, неуверенные движения, коробки таблеток, искусанные губы. Не показывайся ему. Не подходи к кривому зеркалу — обманет. Снова увидишь не то, что существует на самом деле. Киба поднялся. Сидеть на траве стало холодно, от реки потянуло туманами и звездным светом. В куцых камышах что-то плеснуло, и снова навалилась тишина. — Ты меня позвал, чтобы про «Лонгин» рассказать? — И предложить, — добавил Наруто, тоже вставая. — Я не до конца еще обдумал, но… У меня появилась возможность выйти за границы правил и использовать себя в полную силу. Цунадэ сказала — мы оплатим тебе любое обучение… Я сказал — оплачу. Это — мое. Все, что у меня есть. И оно будет служить мне. Хочешь — со мной? Наруто повернул голову, посмотрел пристально, с тщательно скрытой надеждой. — Если у тебя есть сила превратить боль и страх в недоступный другим бонус — ты подчинишь толпу… — тихо, словно заклинание, проговорил он. Киба отвел глаза. Стерлись все болезненные линии, худоба и кровавые подтеки… Перед ним стоял собранный в кованый стальной прут человек, раскаленная сердцевина которого заставила гореть его глаза убеждающим огнем. Не сгори, Наруто… За ним хотелось идти. Даже за таким — странным, чересчур откровенным, мятущимся… Мятежным? За уставшим, за пропитанным горечью, за стоящим на границе выбора, за потерявшим свою детскую наивность и веру. За ним. Но тот, кто пойдет за ним, не должен быть слабовольной подстилкой. Киба отрицательно покачал головой. Где же ты был раньше, Наруто? Раньше, до слов Саске? До правды Саске? — Киба? — Наруто непонимающе всмотрелся в его лицо. — Ты-то почему?.. Боль покинутого в сорвавшейся нотке голоса. Как сорвавшийся с костра уголек, тут же потухший в траве. — Нет, Наруто. Я… нашел новую работу, может, тоже учиться пойду… Извини, но правила — это правильно. Наруто ушел, не прощаясь. Киба долго смотрел ему вслед — чересчур маленькому и одинокому под опрокинутым куполом огромного неба. ** * Саске стоял перед клеткой, опустив голову. На соломенной подстилке распластался уже окоченевший трупик крысы. Его словно расплющило — мышцы расползлись, тельце походило на мохнатую тряпочку, мелкие зубки ощерились. Ответственность. Об этом утром случайно напомнил Хаяте, возившийся со своим котом. Кот упирался и не желал ласкаться. Хаяте дул ему в морду и хватал за уши. Кот утробно ревел. — Падла, — ласково говорил Хаяте. — Опять мне уезжать… куда тебя пристраивать? — А куда в прошлый раз пристроил? — поинтересовался Тензо. Он сидел за стареньким компом, обнаженный по пояс, только после душа. Раскладывал немудреный пасьянс. Саске возился со сборкой снайперки. Щелчок. Поворот. Щелчок. Еще щелчок. Удивительно слаженный механизм. Не предаст, не разноется о любви. Таскай себе… да хоть в спортивной сумке. — В прошлый раз у меня девка одна была… влюбленная, — пояснил Хаяте, отпуская кота. — Я ей сказал: сбережешь животное — вернусь живой. Сберегла. — А дальше что? — заинтересовался Тензо. — Вернулся, забрал кота. — А она? — Нервы, говорит, у меня не железные. Кошмары, говорит, мне снятся. Как я вот сижу на полянке и кормлю сиськой нашего ребенка, а вдруг ты — из-под земли с оторванной ногой. Тензо рассмеялся. — С мужиками проще. Перекантовался и ушел. — Пидар, — беззлобно сказал Хаяте, вскрывая пачку кошачьих консервов. — Иди сюда, падла хвостатая… Тензо поднял на Саске заинтересованные темные глаза. — Ты как? Не против такой компании? — Мне все равно, — холодно сказал Саске. — Я не гей. — Хорошо, хоть не гомофоб, — хмыкнул Тензо. Саске досадливо и опасно повел плечом. — Вот тебе и ответственность, — со странной обидой сказал Хаяте, выбрасывая в плетеное пластиковое ведро упаковку из-под консервов. — Кормишь и кормишь. Саске посмотрел вниз, на кота. Кот жрал. И тогда он вспомнил… ...Да, с ухода Наруто он ни разу не вспомнил про крысу. Сам-то почти не ел, но в чем был виноват зависимый от него зверек?.. Возле клетки стояла нераспакованная и уже бесполезная пачка корма. В поилке осела сухая ржавчина. Саске открыл клетку и вытащил мертвое тельце. От холода пощипывало кончики пальцев. Крыса лежала на ладонях, как пластиковая страшная игрушка. После ухода Наруто забивал себе голову, чем только мог. Цеплялся за все, что не-Наруто. Искал новую силу. Нашел. Дальше что? Любил ведь. Эту маленькую пушистую чертовщинку… Не покупал — сама к нему напросилась. Шел осенью, когда ледяные капли с желтых кленов за шиворот, и все мерзко кругом. Навстречу — школьники. Будущие уебки. И у одного на плече эта самая крыса, простуженная, с измазанной фломастером мордочкой. Сиротливо поджат голенький дрожащий хвостик. Саске отвернулся, чтобы не видеть, а потом приостановился. — Иди сюда. Школьник обернулся непонимающе, но подошел. Саске протянул руку, и крыса зашевелилась, потянулась ледяными лапками на чужую ладонь. — Это моя, — протестующе сказал школьник. — На ней не написано, — отрезал Саске. В метро запихнул зверька под куртку. Билось крошечное сердечко. Осень совсем распоясалась — замела дорожки парка желтыми гирляндами. Саске шел по ним, придерживая крысу. Та возилась, обустраиваясь на его теплом свитере. Она довольно скоро перестала чихать, а фломастерные разводы сошли с шерстки. Научилась лежать на плече, свесив лапы, гулять по столу, не получая за это по ушам, и ложиться теплым брюшком на подставленную ладонь. Любил же. Сидел с ней вдвоем одинокими ночами — она на столе, Саске за столом. Как так получилось. Больше никакой ответственности. Саске ходил по квартире с трупиком в руках, натыкаясь на метки прошлого — выщерблину на столешнице, темный квадрат, оставшийся от зеркала, давно выключенный мобильный телефон… Больше никогда. В горле кипело горьким и удушливым. Плакать Саске не мог, потому что — крыса… чушь. Наконец он распахнул окно, рывком, со злостью — посыпались чешуйки белой краски. И выбросил мертвое тельце на улицу. Наруто еще повезло, думал он, глядя на зеленоватое вечернее небо. Хорошо, что все кончилось. Иначе… И опять сжимало и давило грудь и легкие. Саске держался руками за распахнутые рамы и задыхался. Воздух пропитало запахом смерти — им еще предстоит научиться дышать. Вспомнилось — так и не придумал ей имени… Если назовешь по имени, сделаешь своим… А так — крыса, одна из миллионов. И Наруто ее так звал. За спиной витал укор. Хочешь снять с себя ответственность — будь уверен, что с ним все в порядке. Хватит тянуть, Саске, время идет, а ты все умираешь и умираешь… Давай! Ключ в карман, захлопни окно, выходи на улицу, в метро. Под землю… Знаешь же, где он живет. Сними с себя ответственность. Выброшенный им трупик обнюхала пробегающая бродячая собака, подумала, вывалив розовый язык, и затрусила дальше. Яд.